– Мне не так много осталось. Это хорошая новость. Плохая в том, что, прежде чем умереть, я начну разваливаться на части, как старая мебель, как садовый грёбаный табурет, оставленный на зиму во дворе. Память, координация, речь, дыхание. Всё будет отказывать по очереди. И я не хочу, если честно, встречать эти проклятые изменения в одиночестве. Представляешь, всю жизнь была одна, как подобает героям, а теперь хочу окружения. Ни от чего в жизни не зарекайся, Паскаль… – Она подливает себе вина и вновь протягивает мне бокал. – Ну так вот, Паскаль, крошка, пока это не станет невыносимым, просто будь рядом, всё время будь рядом, не дай шакалам подобраться ко мне, чтобы ни одного фото в прессе, ни одного свидетельства, ничего. А когда ты поймёшь, что настал край, просто сделаешь мне укол, один незаметный укол под язык. И всё закончится. И для тебя, и для меня. Не хочу ходить под себя, как старая парализованная собака, что все пинают, а она даже огрызнуться не в силах. Небольшая услуга по транспортировке моей усталой души в лучший мир. Всё. А вот дальше для тебя начинается самое интересное. Знаешь, что?
– Что?..
– Ты свободна. Всё ещё очень молода, хороша собой. И богата, несметно богата. Я оставлю тебе всё, чем владею. На твою жизнь хватит. И ещё на маленькое африканское государство останется. Собственно, «да» ты уже сказала, так что выпьем за твоё «да» и моё предложение.
Снова этот искусственный звук соприкосновения стекла и стекла. Пить хочется страшно, от вина хочется ещё больше, но я на автомате заглатываю всё содержимое бокала, суетливо, спешно, сквозь кашель. Она тихо и бестелесно, как тень, передвигается по комнате. Вот она у холодильника, вот открывает новую бутылку вина, вот мы снова пьём, время рассыпается на странные разновеликие кусочки, и я не в силах собрать из этого цельной картинки, вот она на стуле передо мной, вот уже за моей спиной, и я вздрагиваю от горячих ладоней, опустившихся на мои плечи, вот она обнимает меня, как там, внизу, но уже буднично и по-хозяйски, вот открывает окно и курит возле него. Вот я курю на балконе одна, почему и как там оказалась – не знаю. Вот мы чистим зубы, а вот снова на кухне в дыму, курим и молчим, молчим и курим. И темнота. Темнота. Темнота. Я не знаю, чем заканчивается эта вереница видений. И с кем она происходит – не знаю, вроде бы со мной.
Мы погасили свет, закрыли окна, отдали ключи молчаливому седому соседу и оставили комнату, в которой продолжил жить запах моей настойчивости, твоих падений, моих падений, твоей настойчивости, и даже этих замысловатых переплетений всего, что мы вынесли из жизни (каждый из своей). Запах оправданий и посулов, истерик и открытий, запах первой несмелой пощёчины, о которую споткнулось моё неузнаваемое лицо. И чего-то ещё, какой-то невнятный, неуловимый запах.
Ты попросилась домой, как собаки просятся на улицу облегчиться. Ты попросила вернуть тебя к маме, как с каникул у скупой бабушки по папиной линии, как с затянувшегося представления. Ты попросилась домой около шести утра, когда рассвет кое-как выбелил окрестности и под окнами загрохотали машины, когда в небе раздался треск молний и басовитый гром, когда я дважды приняла холодный душ, вдрызг разгромила потёртый фаянс, в муку смолола фарфор и долакала-таки вино. Хитрая тупая сука, ты вспомнила про желание, что я уступила тебе так неосмотрительно в той пустой игре в правду за правду. Растерянная, выпотрошенная сука, ты предъявила мне это желание, как осиновый кол и серебряную пулю, завёрнутые в охранную грамоту. «Верни меня домой, сейчас», – будто мне оставалось только щёлкнуть пальцами, и ты перенеслась бы в свой уродливый пустынный край со всем барахлом. Святость карточных долгов – это что-то из больного и дефективного наследия, что перешло мне от отца, заклятого игрока и кутилы. Святость любых долгов, любых проигрышей, даже ереси, подобной этой. И я сдалась. По правде, ты сдалась первой, но об этом, Паскаль, ты благополучно позабудешь. Вы, люди, плохо запоминаете, забываете вы блестяще.
Мы погасили свет. Все «против» и «за» преднамеренно поменялись местами. Мы погасили свет, зажжённый тобой уже после рассвета как символ маленькой персональной победы, одной из самых сомнительных, что мне доводилось видеть. Мы погасили свет, покидали шмотки по разным сумкам, всё под твой вой – так не умеет выть ни одна волчица, Паскаль. Мы оставили комнату, не ставшую нам домом, дом, не ставший нам домом, город, не ставший нам домом. Мы, не ставшие никем друг другу. Околесица, да и только.
