Медленно, букву за буквой, я черчу своими иссиня-чёрными чернилами по жёлтой, плотной, зрелой бумаге потёртого кожаного блокнота, черчу тебе приговор, себе зарок, миру итог. Черчу и обвожу, обвожу и черчу. Ломаный почерк, поломанные судьбы – во мне всё прекрасно, всё ведь прекрасно, Паскаль, скажи. Выдираю и сворачиваю упрямый лист пополам, и ещё раз, и ещё. Ты не подглядываешь за мной – индифферентность, в которой фальши немногим больше, чем смысла. Что это на самом деле? Стыд? Вина? Самозащита?
Протягиваю тебе, одним пальцем тереблю за плечо, невесомо, как бабочка. Как бабочку. Угрюмо убираешь в карман купленных мною дурацких джинсов, не читая. Час с небольшим лёту от нашего убежища до последней точки коротенькой истории течёт, как слюна по щеке спящего старика. Брезгливо и медленно. И, когда самолёт наконец садится, ты уже не ищешь во мне ни успокоения, ни спасения. Нам ничего не осталось. Этой ночью кто-то выкрал у нас всё. Искусный вор. Извечный вор.
Я не тороплюсь покидать своё кресло, красивая широколицая хорватка вежливо отказывает обоим, одинаково холодно и официозно прощаясь и с пакистанским аристократом, и с молодым похотливым самцом. На землю выходим, качаясь, как моряки, я – от выпитого. А ты, Паскаль? Так ходят твои воздыхатели? Есть там у вас вообще, куда ходить? От кабака до койки, от юбки до другой юбки, от пуповины до свежей землицы? Все эти нелепые отрезки они преодолевают так же неуверенно, как ты теперь? Как медвежата, загнанные цепочкой и хлыстом на задние лапы?
Ты заметно стыдишься меня, пьяную и дикую звезду, вернувшуюся на свой небосвод. Кто-то фотографирует нас у самого выхода, дважды, я привычно вздрагиваю от обрыдшего и подзабытого звука затвора. Никогда не думала, что «затвор» относится к двум вещам на земле – фотоаппаратам и огнестрельному оружию? Едва ли ты способна понять, к чему я. Кто-то фотографирует нас и быстро скрывается за толпой. На улице почти стемнело, привычный мягкий ветер шелестит брошенными окурками и прочим человеческим мусором. Направляемся к такси, я громко напеваю знакомую всем арию, назло тебе, моя дорогая, кому ещё, если не тебе, и натыкаюсь взглядом на ту самую гордую хорватку с молодым денди из самолёта. Они смеются так укромно и свободно, придерживаясь одной тональности, на что способны лишь давно и хорошо знакомые люди, он помогает ей сесть в новёхонький «Форд», позвякивает ключами от чёрного железного коня, она привычно целует его в шею. И ещё чемоданы… одинаковые у обоих. Вот черти.
Всё, что мне удается делать успешно на твоих глазах, филигранно даже – это сменять такси. Тебе и нечего особо будет рассказать обо мне внукам, если вдруг обзаведёшься, зимним долгим вечером у камина. «Она? Ну что она… вот такси меняла мастерски…» – всё, что ты сможешь выдавить из себя, скучная сказка на ночь без главного героя и морали. Внуки заскучают и попросят о мышином короле, и ты с лёгкостью переключишься на крысёныша. Или в память обо мне прочитаешь про льва, отправившегося на поиски храбрости, но так и не нашедшего её ни на одной из сказочных дорог заколдованного леса. Ты ведь не нашла, Паскаль, вот и он пусть не найдёт.
Дорога из аэропорта, выученная мной наизусть за годы скитаний, растянута среди пригородов и неблагополучных районов, ничего примечательного, не о чем рассказать.
– Мы приехали в аэропорт на твоей машине, – ты подаёшь голос, и по сиплому звучанию первых слов становится ясно, скольких усилий стоило тебе произнести их. – Ты не забыла про неё?
– На четвёртый день, Паскаль, Бог создаёт день и ночь, и время знамений. Бог создаёт звёзды, чтобы те светили на землю и отделяли свет от тьмы. Свет от тьмы, Паскаль.
Последняя из забав, что мне осталась: огорошить тебя, ошарашить, загнать в угол. Ты дёргаешься, как подстреленный олень, миг перехода от полного благополучия в кромешное бессилие. На один миг.
– Я подумала, что ты забыла и машина на парковке стоит…
– И взглянул Бог на них. И понял Бог, что это хорошо.
– Мы можем вернуться за ней… – ты не отступаешь, хорошее упрямство, моя школа. – А то что ты одна потом поедешь.
– Паскаль, мой водитель давно отогнал машину к дому, расслабься.
– Точно?
– Точно.
– Хорошо…
– И понял Бог, что это хорошо…
И разделил свет от тьмы, свет от тьмы. Негоже созидающему разделять, некрасиво. Я ощущаю всей своей изнанкой, как охотничья удача оставляет меня, и если это первый признак початого списка грядущих потерь, второго я надеюсь не застать, не дождаться, не оценить всей его весомости и сокрушительности. Эта инерция, с которой мы докатываемся до последней точки условного отрезка нашего пересечения, моментально превращает меня из зачинщика в соглядатая. Эта инерция, моя инертность, шипение шин и полная безвозвратность. Глухая необратимость, с которой мне предстоит познакомиться в полной мере уже довольно скоро и на собственной шкуре. Это стук в мою дверь, показательное выступление, ещё не власть, но уже заявка. Принято к сведению.
