Я хороша в началах, они мне удаются, концы – едва ли. Концы сродни алкоголизму и прочим зависимостям, сродни молитвам перед сном – предполагают одиночество, не созданы для разделения (и облегчения тем самым) всевозможных побочных эффектов. Наверное, потому-то я хочу как можно скорее завершить разворачивающийся на моих глазах разрыв, передать тебя поезду с его простецкими запахами и остаться один на один со всем, что мне предстоит прожевать. Прожевать и сглотнуть. Тебе тоже придётся, маленькая моя неудачливая Паскаль, сделать это в одиночку. Мне дальше нельзя с тобой, тебе предстоит совершенно одной оказаться среди затёртых декораций, крошка Паскаль. Хуже: придётся успеть выплакать все слёзы до возвращения, принять свой благопристойный облик и нести его весь этот проклятущий долгий путь. До ямы в неподатливой глинистой почве. Одной, Паскаль. Совершенно одной. Это твой выбор. Твоё решение. И я помогу миру спросить с тебя за него. Насколько это возможно – помогу.
Одной из самых фатальных твоих ошибок, детка Паскаль, было сказать мне «да», вверить мне его, отдать. А потом посметь забрать. Подленько. Гадко. Вероломно. Похоронить свою жизнь под грудой рыбьих внутренностей и присыпать крошкой от битых пивных бутылок – твоё право, исходное право, неотъемлемое. Тут я даже не берусь перечить. А вот забирать у меня моё – недопустимо, чёрт тебя дери. Знаю-знаю, наступает то время, когда все подряд начнут забирать моё, неизбежное время. Но только не ты. И только не сейчас. На этом всё. Прощай.
Без тебя я пропаду. Поезд не спал, поезда никогда не спят, как огромные зубастые акулы. Пахло яблоками и плесенью, а вообще, может, и не пахло, может, и это я придумала, я ведь знатная выдумщица, я много понавыдумывала себе за это лето. Прощались холодно и скоро. В полной тишине. Она поцеловала меня в лоб, как целуют покойников и маленьких детей. Я была чем-то средним. Прощались как навсегда, и от этого навсегда – только решительней. Так провожающие прощаются с кораблём, едва видным уже на горизонте. Так жёны не спешат расставаться с уходящими на фронт, но расстаются, будто получили уже похоронку, мгновенное известие о кончине.
Стоило мне зайти в поезд, как она спешно и решительно зашагала к вокзалу, зашагала так упорно и последовательно, как ребёнок переступает пальцем с клавиши на клавишу, впервые оказавшись перед пианино. А потом и вовсе скрылась, исчезла. И я осталась одна, теперь уже по своей воле, по собственной прихоти и действительно навсегда. Оставила одну ту, которой предстоит повстречаться с пустотой и смертью, ту, что просила её проводить. И осталась одна, оставив её.
Действительно чудовищно здесь то, что не случилось ровным счётом ничего, когда она скрылась из зоны видимости, а вместе с тем и из моей жизни. Ничего. Мир не дал течь, не обрушился на мои плечи, солнце не рухнуло на землю, океан не проглотил сушу. Никто и не заметил, как что-то случилось. Я сползла по креслу вниз, мимо сновали люди, обыкновенные, как и я, бесцельные простые люди. Ты в своей среде, Паскаль. Среди своих. Это ли не счастье…
Вокруг становилось душно. Душно и дурно. Три дня безграничной свободы, за которые мне предстоит расплачиваться долго, так долго, что в конце я забуду, за что плачу. Но там никто не забудет. Боги всё видели. Я чувствовала себя располосованной, раскромсанной плотью, выкинутой на обочину. Пустышкой. Безделушкой. Цацкой. Пустырём. Словно прошлой ночью она всё-таки вытащила из меня душу, понапихав в образовавшуюся щель ваты и дёрна, пару своих наскоро затушенных окурков, может, один всё ещё дымится.
Что не так со мной? Что со мной не так? Почему я выбираю не себя, не свои желания, не свои ощущения? Почему я не верю им, не борюсь за них, не рискую? Я как зверь из зоопарка, какой-нибудь пушистый, лохматый кролик – свобода меня погубит. Я принадлежу неволе. «Так-то, Паскаль», – её голос в ушах подытоживает мои рассуждения. Так-то, Паскаль. Даже волосы, отвыкшие за эти дни от шпилек, снова стремятся в уже знакомую им неволю, я чувствую это кожей головы. Неспособность меняться, неспособность рисковать – это, должно быть, отсутствие какой-то хромосомы сказывается таким образом.
