Чем был бы роман или драма без людей, ситуаций, действий, идей, движений и событий? Технически все они размечаются, отделяются друг от друга актами и сценами драмы, вступлениями и выходами на сцену, а также другими приемами драматического искусства. Но последние – просто средства оттенить отдельные элементы так, чтобы они дополняли объекты и эпизоды как нечто самостоятельное – так же, как паузы в музыке являются не пробелами, а тем, что, продолжая ритм, размечает и определяет индивидуальность. Что представляла бы собой архитектурная постройка без дифференциации масс, причем дифференциации не просто физической и пространственной, но и той, что определяет части здания, окна, двери, карнизы, опоры, крышу и т. д.? Но может показаться, что я, уделяя слишком много внимания тому, что всегда присутствует в любом сложном значимом целом, превращаю в какую-то тайну то, что по своей сути является опытом, нам совершенно знакомым, а именно то, что ни одно целое не имеет для нас значения, если только оно не состоит из частей, которые важны сами по себе, независимо от целого, их в себя включающего. Таким образом, ни одно значимое сообщество не может существовать, если только оно не состоит из значимых индивидов.
Американский акварелист Джон Мартин как-то сказал о произведении искусства:
Тождество проявляется постепенно, как большой якорь, поднимаемый из воды. И если природа, творя человека, строго держалась Тождества – Головы, Тела, Конечностей и их разного содержания, прорабатывая каждую часть в ней самой и вместе с другими частями, ее соседями, в лучших своих попытках приближаясь к прекрасному равновесию, так же и продукт искусства состоит из соседних тождеств. И если определенное тождество в этом составе не встает на свое место и не играет своей роли, значит, это плохой сосед. Если струны, соединяющие соседей, не встают на место и не играют, значит, это плохая работа, плохое соприкосновение. Такой продукт искусства в себе похож на деревню.
Подобные тождества – части, которые сами по себе являются индивидуализированными целыми в содержании произведения искусства.
В великом искусстве нет предела индивидуализации частей внутри других частей. Лейбниц учил тому, что универсум является бесконечно органичным, поскольку каждая органическая вещь состоит из бесконечности других организмов. Можно усомниться в верности его тезиса как описания универсума, однако в качестве меры художественного достижения он содержит в себе истину, поскольку каждая часть произведения искусства, по крайней мере потенциально, построена именно так, ведь она поддается неопределенно долгой дифференциации в восприятии. Мы встречаем здания, в которых почти нет частей, способных привлечь наше внимание – разве что безобразием[37]. Наши глаза буквально скользят по таким зданиям, ни на миг на них не задерживаясь. В примитивной музыке части – это просто средства перейти от одного к другому, они не удерживают нас в качестве собственно частей, да и в их последовательности мы не запоминаем, какие части предшествовали этим; точно так же в эстетически дешевом романе нас может «зацепить» возбуждение его движения, но в нем не над чем