Искусство как опыт полностью

Медиум – это медиатор. Это промежуточное звено между художником и зрителем. Толстой, несмотря на все свои моральные идеи, часто говорит как настоящий художник. Он превозносит эту функцию художника в уже процитированных нами замечаниях об искусстве как о том, что объединяет. Для теории искусства важно то, что это единение осуществляется за счет применения особого материала, выступающего медиумом. По своему темпераменту, возможно даже склонности и устремленности, мы все художники – в определенной степени. Но недостает нам того, что отличает художника в действии. Дело в том, что у художника есть способность схватывать специфический материал и превращать его в подлинный медиум выражения. Всем остальным требуется много каналов и масса материала, чтобы выразить то, что они хотели бы сказать. Само многообразие способов действия становится препятствием, сковывая выражение, тогда как объем использованного материала делает его запутанным и неловким. Художник же не отступает от выбранного органа и соответствующего ему материала, а потому идея, прочувствованная в ее обособленности и концентрации в плане медиума, проявляется в чистом и ясном виде. Художник играет в эту игру сильно, поскольку строго.

То, что Делакруа сказал о художниках своего времени, применимо к плохим художникам в целом. Он говорил, что они использовали окрашивание, а не цвет. Это значит, что они применяли цвет к представленным объектам, вместо того чтобы создавать их из цвета как такового. То есть цвета как средства существовали отдельно от изображаемых объектов и сцен. Они не применяли цвет как медиум, которому можно было бы полностью отдаться. Их сознание и опыт оставались разделенными. Средства не сливались с целью. Величайшая эстетическая революция в истории живописи произошла тогда, когда цвет стали использовать структурно – тогда картины перестали быть раскрашенными рисунками. Истинный художник видит и чувствует в категориях своего медиума, а тот, кто научился воспринимать эстетически, воспроизводит ту же операцию. Другие же привносят в свое созерцание картин и прослушивание музыки заранее составленные представления, извлеченные из источников, препятствующих восприятию и затуманивающих его.

Иногда изящные искусства определяют как способность создавать иллюзии. Мне представляется, что это утверждение является весьма неразумным и путаным способом высказать определенную истину, а именно то, что художники создают определенные эффекты, работая с каким-то одним медиумом. В обычном восприятии мы зависим от вклада многих источников, определяющих наше понимание смысла того, что мы претерпеваем. Художественное же использование медиума означает, что маловажные вспомогательные средства исключаются, тогда как одно чувственное качество используется в концентрированном и интенсивном виде для работы, обычно выполняемой многими средствами, но достаточно рассеянно. Называть же результат иллюзией – значит смешивать вопросы, требующие строгого различия. Если бы мерой художественного достоинства была способность нарисовать такую муху на персике, что мы захотели бы ее согнать, или такой виноград на холсте, что птицы слетелись бы его поклевать, тогда пугало было бы совершенным произведением изящного искусства, поскольку оно успешно пугает ворон.

Путаницу, только что упомянутую мной, можно устранить. В искусстве есть нечто физическое – в обычном смысле реального существования. Есть цвет или звук, составляющий медиум. И есть опыт, в котором присутствует ощущение реальности, скорее всего значительно усиленное. Такое ощущение было бы иллюзорным, если бы оно совпадало с ощущением реально наличествующего медиума. Но оно иное. На сцене медиумы, то есть актеры (их голоса и жесты) на самом деле присутствуют, существуют. И опытный зритель, если постановка действительно артистична, переживает усиленное ощущение реальности вещей обычного опыта. Только неопытный зритель впадает в иллюзию реальности происходящего на сцене, а потому отождествляет произошедшее с реальностью, данной в физическом присутствии актеров, и, соответственно, сам пытается присоединиться к действию. Картина деревьев или скал может представить физическое присутствие деревьев и скал в более убедительной форме, чем в любом ином случае. Но из этого не следует, что зритель видит в части картины настоящую скалу, по которой он мог бы ударить молотком и на которой он мог бы усесться. Материал становится медиумом потому именно, что он используется для выражения смысла, отличного от его, медиума, простого физического бытия – смысла не того, чем он является физически, а того, что он выражает.