Качества как таковые сами по себе не поддаются делению. Невозможно было бы назвать разновидности даже таких качеств, как сладкое и кислое. В конечном счете такая попытка означала бы перечисление всех сладких или кислых вещей в мире, так что гипотетическая классификация оказалась бы попросту каталогом, бездумно воспроизводящим в форме качеств то, что ранее было известно в форме вещей. Дело в том, что качество является конкретным и экзистенциальным, а потому оно меняется с каждым индивидом, ведь оно проникнуто его уникальностью. Мы, конечно, можем говорить о красном, о красноте розы или заката. Однако все эти термины имеют практическую природу, поскольку они просто задают направление движения. В реальности не может быть двух одинаково красных закатов. Иначе одному закату пришлось бы в точности, во всех подробностях, повторить другой. Красное – это всегда красное материала данного опыта.
Преследуя свои строго определенные цели, рассматривают такие качества, как красное, кислое, красивое и т. д., в качестве универсалий. Будучи формальными логиками, они не занимаются экзистенциальными предметами, которыми как раз заняты художники. Поэтому художник знает, что на картине не бывает двух совершенно одинаковых красных цветов, поскольку на каждый влияют бесконечные детали его контекста в том индивидуальном целом, где он явлен. «Красное», когда оно используется для обозначения «красноты» в целом, – это просто указатель, способ приближения, отграничение какого-то конкретного действия, например, сравнения с образцом при приобретении товаров или закупки красной краски для амбара, для которого сгодится любая краска, укладывающаяся в это определение.
Язык бесконечно отстает от многоликой поверхности природы, параллелью которой он пытается стать. Однако слова как практические инструменты предоставляют возможность свести невыразимое многообразие природного бытия, проявляющегося в человеческом опыте, к определенным порядкам, разрядам и классам, поддающимся управлению. Язык не способен дублировать бесконечное разнообразие индивидуальных качеств, более того, это нежелательно и ненужно. Уникальное качество того или иного качества обнаруживается в самом опыте, оно присутствует в нем в той именно мере, в какой ему не нужно дублироваться в языке. Последний служит своей научной или интеллектуальной цели, когда задает направление поиска этих качеств в опыте. Чем более общим и простым является направление, тем лучше. Чем более бесполезным оно оказывается в силу своего уточнения, тем больше оно сбивает с толка, вместо того чтобы служить ориентиром. Однако слова служат своей поэтической цели в той мере, в какой они вызывают активные жизненные реакции, возникающие всякий раз, когда мы испытываем в опыте определенные качества.
Один поэт недавно сказал, что поэзия представляется ему «скорее физической, чем интеллектуальной», отметив, что он распознает поэзию по таким физическим симптомам, как мурашки и дрожь, першение в горле, неприятное чувство под ложечкой, напоминающее то, что описывает Китс во фразе о «пронзившем меня копье». Я не предполагаю, что Хаусман считает, будто эти чувства и есть поэтический эффект. Быть вещью и быть знаком ее присутствия – совершенно разные модусы бытия. Однако такие чувства, как и то, что имеют в виду другие авторы, когда говорят, что какая-то фраза может «выстрелить», а другая – нет, представляют собой грубое указание на полную органическую вовлеченность, причем именно полнота и непосредственность такой вовлеченности – вот что составляет эстетическое качество опыта, и только они определяют выход за границы интеллектуального. По этой причине я поставил бы под вопрос истинность утверждения о том, что поэзия является скорее физической, чем интеллектуальной, если понимать его буквально. Однако то, что в ней больше интеллектуальности, поскольку она погружает последнюю в непосредственные качества, испытываемые чувствами, принадлежащими живому телу, представляется мне настолько бесспорным, что этим может оправдываться преувеличение, содержащееся в тезисе, отрицающем качества как универсалии, данные интеллекту в интуиции.
