В силу связей слуха со всеми частями организма звук порождает больше резонансов и реакций, чем любое другое чувство. Вполне вероятно, что органические причины, определяющие немузыкальность человека, обусловлены разрывами в этих связях, а не внутренними дефектами самого слухового аппарата. То, что было сказано на общем уровне о способности искусства брать естественный сырой материал и путем отбора и организации превращать его в усиленный и сконцентрированный медиум построения опыта, особенно верно в отношении к музыке. Благодаря использованию инструментов звук освобождается от определенности, приобретенной им ассоциацией с речью. А потому он возвращается к своему первичному качеству страстности. Он достигает общности, оторванности от конкретных событий и объектов. В то же время организация звука множеством средств, находящихся в распоряжении музыкантов (а их в техническом плане у них больше, чем в любом другом искусстве, не считая архитектуры), лишает звук его обычной непосредственной способности вызывать то или иное очевидное действие. Реакции становятся внутренними и скрытыми, а потому обогащают содержимое восприятия, вместо того чтобы рассеиваться в явной разрядке. Шопенгауэр как-то сказал: «Струны мучают не себя, а нас».
Особенность музыки, как и ее величие, в том, что она может использовать качество чувства, являющегося предельно непосредственным и для всех телесных органов как нельзя более практичным (поскольку оно сильнее остальных побуждает к непроизвольной реакции), и благодаря формальным отношениям превратить этот материал в искусство, как нельзя более далекое от практических забот. Она сохраняет первичную способность звука обозначать столкновение атакующих и сопротивляющихся сил, как и все сопровождающие фазы эмоционального движения. Однако применение гармонии и тональной мелодии позволяет ей создать невероятно разнообразную сложность озадаченности, неуверенности и приостановки, когда каждый тон упорядочивается по отношению к другим, а потому каждый сводит в себе все предшествующее и предсказывает грядущее.
В отличие от уже упомянутых искусств, литература обладает одной уникальной чертой. Звуки, представляющиеся ее медиумом – непосредственно или в печатной форме, – являются не звуками как таковыми, как в музыке, а звуками, обработанными искусством еще до того, как ими занялась литература. Ведь слова существуют до искусства словесности, они были сформированы из сырых звуков искусством коммуникации. Было бы бессмысленно пытаться свести в один список функции речи до появления литературы – ими были, в частности, приказ, руководство, побуждение, поучение и предупреждение. Только восклицание и междометие сохраняют свой первичный характер собственно звуков. То есть искусство литературы работает с игральной костью, налитой свинцом, – ее материал нагружен смыслами, накапливавшимися им с незапамятных времен. Следовательно, ее материал по своей интеллектуальной силе превосходит любое иное искусство и в то же время он не уступает архитектуре в способности представлять ценности коллективной жизни.
В словесности не существует такого же разрыва между сырым материалом и материалом как медиумом, что есть в других искусствах. Герой Мольера не знал, что он всю жизнь говорил прозой. И люди в целом не осознают то, что начали заниматься искусством, как только вступили в речевое общение друг с другом. Одна из причин сложности проведения границы между прозой и поэзией состоит, несомненно, в том, что материя обеих уже претерпела преобразующее влияние искусства. Применение в качестве уничижительного термина слова «литературный» означает то, что формальное искусство слишком далеко отошло от языка прежнего искусства, из которого оно добывает себе пропитание. Все так называемые изящные искусства, чтобы не стать слишком рафинированными, должны время от времени обновляться тесным соприкосновением с материалами, находящимися за пределами эстетической традиции. Но литература в особенности нуждается в постоянной подпитке от этого источника, поскольку она распоряжается материалом, уже являющимся красноречивым, полным смысла и изобразительным, общим по своему воздействию и при этом наиболее подверженным условностям и стереотипам.
Непрерывность смысла и значения – сущность языка. Ведь иначе он не мог бы поддерживать непрерывность культуры. По этой причине слова несут в себе почти бесконечный заряд обертонов и резонансов. К ним относятся и «перенесенные ценности» эмоций, пережитых в детстве и не поддающихся осознанию. Речь – это и в самом деле родной, материнский язык. На ней сказывается темперамент, способ видения и интерпретации жизни, характерные для культуры непрерывно существующей социальной группы. Поскольку наука стремится говорить на языке, из которого все эти черты исключены, только научная литература в полной мере переводима. Все из нас в какой-то мере пользуются привилегией поэтов, которые: