Что касается поэтической личности как таковой… то поэтической личности как таковой не существует. Она не есть отдельное существо – она есть всякое существо и всякое вещество. Это все и ничто – у нее нет ничего личностного. Она наслаждается светом и тьмой – она живет полной жизнью, равно принимая уродливое и прекрасное, знатное и безродное, изобильное и скудное, низменное и возвышенное. Она с одинаковым удовольствием создает Яго и Имогену. То, что оскорбляет взор добродетельного философа, восхищает поэта-хамелеона. Внимание к темной стороне жизни причиняет не больше вреда, чем пристрастие к светлой: для поэта и то и другое – повод для размышления. Поэт – самое непоэтическое существо на свете, ибо у него нет своего «я»: он постоянно заполняет собой самые разные оболочки… Когда я бываю в обществе других людей и ум мой не занимают порожденные им же фантазии, тогда «не-я» возвращается к «я», однако личность каждого из присутствующих воздействует на меня так сильно, что в скором времени я совершенно уничтожаюсь: и не только в кругу взрослых – то же самое произошло бы со мной и в детской, среди малышей[46].
Идею незаинтересованности, отстранения и физической дистанции, много обсуждавшуюся в эстетической теории, следует понимать также, как созерцание. «Незаинтересованность» не может означать равнодушия. Но она может использоваться как косвенное обозначение отсутствия специального интереса. «Отстранение» – негативный термин для чего-то определенно позитивного. Оно не означает отлучения субъекта и его удерживания вдали, скорее оно обозначает полноту восприятия. Даже «привязанность» не может в полной мере передать верную идею, поскольку подразумевает, что субъект и эстетический объект продолжают существовать отдельно друг от друга, несмотря на свою тесную связь. На самом же деле возникает настолько полная сопричастность, что произведение искусства отстраняется или отрывается от всякого частного интереса, действующего, когда мы намереваемся потребить или присвоить вещь физически.
Выражение «психическая дистанция» использовалось для обозначения, по сути, того же факта. Здесь снова пригодится пример человека, наслаждающегося зрелищем разъяренного быка. Он не участвует в самой сцене. У него нет побуждения перейти к исполнению какого-то конкретного акта, помимо самого восприятия. «Дистанция» – это название причастности столь полной и сбалансированной, что никакое частное побуждение не заставляет человека отстраниться, то есть обозначение полной самоотдачи в восприятии. Человек, наслаждающийся морским штормом, объединяет свои побуждения с драмой бушующего моря, ревом бури и ныряющим в воды судном. Схожую ситуацию иллюстрирует и так называемый парадокс Дидро. Актер на сцене не равнодушен к своей роли, однако побуждения, которые бы преобладали, если бы он действительно проживал представляемые им сцены, в силу согласования с интересами, принадлежащими ему как артисту, были преобразованы. Незаинтересованность, отстранение и психическая дистанция – все они выражают идеи, которые применимы к сырому первичному желанию и побуждению, но не имеют значения для материи художественно организованного опыта.