Когда теория копирует свою концепцию опыта с ситуаций, заставляющих многих людей чувствовать облегчение и возбуждение исключительно в фантазии, неизбежным становится противопоставление идеи практичности свойствам, принадлежащим произведению искусства. В значительной степени современное противопоставление изящных красивых и бытовых – если использовать эту частую антитезу – обусловлено искажениями, определяемыми экономической системой. Храмы не лишены определенного предназначения, картины тоже используются в них определенным образом, красивые ратуши, встречающиеся во многих европейских городах, приспособлены для государственных дел, и не обязательно кивать на множество предметов, произведенных людьми, нами называемых дикарями и крестьянами, – предметов, которые притягивают взор и радуют осязание, хотя и служат практическим целям пропитания и защиты. Самое что ни на есть обыкновенное блюдо или чаша, сделанная мексиканским гончаром для домашнего употребления, обладает своим очарованием, свободным от стереотипа.
Утверждалось, однако, что существует психологическая противоположность между объектами, используемыми для практических целей, и теми, что участвуют в руководстве интенсивностью и единством опыта. Предполагалось тем самым, что в самой структуре нашего бытия присутствует антитеза между плавным действием практики и ярким осознанием эстетического опыта. Указывают на то, что производство и потребление товаров вовлекают рабочего и потребителя в действие, являющееся плавным в смысле максимальной механистичности и автоматичности, тогда как интенсивное и по-настоящему устойчивое сознание произведения искусства требует присутствия сопротивления, такое действие тормозящего[47]. Последний факт не вызывает сомнений.
Утверждают также, что «предметы утвари могут стать источником возвышенного сознания только благодаря определенному церемониальному воздействию или будучи привезенными к нам из далеких стран и времен, поскольку мы незаметно переходим от самого этого предмета к действию, для которого оно предназначено». Если говорить о производителях предметов утвари, тот факт, что многие ремесленники во все времена и во всех странах находили время, чтобы сделать свои продукты эстетически привлекательными, мне уже представляется достаточным ответом. Я не вижу лучшего доказательства того, что именно преобладающие социальные условия, в которых осуществляется производство, являются факторами, определяющими художественность или нехудожественность предметов утвари, а вовсе не внутренняя природа вещей. Что же касается потребителя бытовых предметов, я не понимаю, что ему мешает, когда он пьет чай из чашки, наслаждаться формой и изысканностью материала. Не каждый проглатывает свою еду и питье за наикратчайшее время, повинуясь лишь необходимому психологическому закону.
В современных промышленных условиях все еще немало механиков, готовых восхититься плодами своих трудов, их формой и текстурой, а не просто оценить их практическую эффективность, а также немало модисток и парикмахеров, как нельзя больше увлеченных своей работой потому лишь, что ценят ее эстетические качества. И точно так же те, кто не раздавлен экономическими условиями и не отдался полностью привычкам, сформированным в работе на промышленном конвейере, способен живо осознавать утварь и инструменты в самом процессе их использования. Я думаю, всем нам приходилось сталкиваться с людьми, хвалившимися красотой своих автомобилей и эстетическими качествам езды, хотя их определенно меньше тех, кто хвалится их скоростью.
Психология, поделившая все на свете на отдельные категории, а потому считающая неизбежным внутреннее разделение совокупного опыта восприятия, является, таким образом, отражением господствующих социальных институтов, оказавших глубокое воздействие и на производство, и на потребление или применение. Когда рабочий выпускает продукцию в промышленных условиях, отличных от преобладающих сегодня, его собственные побуждения стремятся к созданию бытовых предметов, удовлетворяющих его влечение к опыту в самом процессе труда. Мне представляется нелепым предположение, будто предпочтение механически эффективного исполнения, то есть отлаженности психической автоматизации, наносящей ущерб отчетливому сознанию того, что рабочий делает, встроено в саму психологическую структуру. Если бы наша среда, образованная различными предметами, применяемыми нами, состояла из вещей, которые сами вносят вклад в возвышенное сознание зрения и осязания, я не думаю, что кто-то предполагал бы, что акт применения как таковой является неэстетическим.