Аман бросил жребий, чтобы судьба указала ему подходящий день для избиения евреев, но выпавший жребий на самом деле предуказал день их спасения и возвышения, поэтому праздник Эсфири евреи стали называть словом «пурим» – «жребий». Людям нравится метать жребий, бросать вызов счастью, выпытывать, на чьей стороне благодать Господня. А что, если он, Иегуда, попробует извлечь выгоду из этой человеческой слабости? Именем короля он объявит крупную игру и выставит на площади большущую урну с билетиками, чтобы каждый имел возможность за ничтожные деньги вытянуть оттуда свой жребий. Предположим, сумма отдельного взноса ничего не значит для королевской казны, но ведь таких билетиков будут тысячи, а следовательно, доход в казну немалый.
В тот же самый день Иегуда занялся подготовкой кастильской королевской лотереи.
Так как переговоры с Арагоном после давешнего заседания курии грозили затянуться еще на долгие месяцы, дону Альфонсо не терпелось вернуться в Толедо. Однако он отдавал себе отчет в том, что донья Леонор разгадала его нечестную игру. По обыкновению, она держалась любезно и сдержанно, но он хорошо помнил и никогда не смог бы забыть, как она заявила ему прямо в лицо: весь христианский мир будет кричать тебе «фу!» и «тьфу!». На ее спокойном лице он читал презрение, но бежать от нее, как трус, он не хотел. Недели в Бургосе были мучительными, он томился по Ракели, по Галиане. И все-таки не уезжал.
В начале третьего месяца он решил: с него хватит, тягостный долг исполнен, – и стал готовиться к отъезду.
Но одно крайне печальное обстоятельство заставило его задержаться.
Как оказалось, донья Леонор не солгала ему в том письме: маленький инфант Энрике и впрямь хворал. И тут, как на грех, заболевание обострилось. Врачи были бессильны.
Альфонсо, в великом отчаянии, усмотрел в этом несчастье Господню кару. Он вспомнил, как однажды поддразнивал дона Родрига, утверждая, что Господь Бог, по всей видимости, доволен им, Альфонсо; дескать, за что бы он ни взялся, все принимает благополучный оборот. Но Родриг ответил, что в подобных случаях еще жесточе бывает наказание, ожидающее грешников на том свете, а посему грешнику следовало бы радоваться, если Господь карает его в земной жизни. Положим, оно и так, но если это милость, то милость жестокая. Однако Альфонсо заслужил сие наказание. На коронном совете он повел себя лицемерно: он согласился с коварными, лживыми доводами еврея, он трусливо уклонился от священнейшей из всех своих обязанностей – от войны. И то, что Господь лишил его наследника, доказывало, что Альфонсо – великий грешник.
В душе Леонор тоже проснулось суеверие. Королева упрекала себя за то, что в письме к мужу преувеличила хворь инфанта, выдав ее за серьезную болезнь, а ей всего-то и надо было отвлечь Альфонсо от еврейки и заманить в Бургос. А теперь неподкупные небеса обратили ее своекорыстную ложь в правду. Беспомощная, отчаявшаяся, сидела она подле мечущегося в горячке, задыхающегося ребенка.
Из Толедо прибыл старый Муса ибн Дауд, чтобы предложить бургосским лекарям свою помощь.
Дон Иегуда перепугался, узнав о болезни ребенка. Случись что-то с инфантом, донья Леонор наверняка добьется обручения принцессы Беренгарии с доном Педро, и никакой план, даже самый хитроумный, не помешает заключению союза, то есть войне. Дон Иегуда немедленно поставил в известность альхаму, чтобы толедские евреи молились об исцелении инфанта. И те молились, не жалея сил, ибо понимали, чтó сейчас лежит на весах. Одновременно Иегуда попросил Мусу отправиться в Бургос. Старик-врач сперва возражал – объявил, что хочет подождать, пока его призовет король. Однако Иегуда настоял на его незамедлительном отъезде.
И вот он явился в Бургос. Хоть король и недолюбливал старого сыча, на сей раз он вздохнул с облегчением и поспешил сообщить донье Леонор, что прибыл лучший врач на всем полуострове, Муса ибн Дауд, и уж он-то непременно спасет малыша.
Но при этих словах ясные, спокойные черты доньи Леонор исказились, в ней словно бы произошла некая ужасающая перемена, и вся ее ненависть наконец-то выплеснулась.
– Мало вы наделали бед, ты и твоя жидовка? – набросилась она на мужа, и ее голос, обычно такой благозвучный, звучал исступленно и пронзительно. – Теперь еще и моего сына решили извести? – Королева перешла на французский язык, привычный ей с детства. – Клянусь очами Господними! – повторила она излюбленную божбу своего отца. – Да лучше я собственными руками убью этого негодяя, чем подпущу его к моему мальчику!
Альфонсо отшатнулся. Перед ним стояла совсем другая Леонор, не та, которую он, казалось бы, наизусть изучил за пятнадцать лет. Даже во время того злополучного совета, когда она бросила ему в лицо жестокие слова, Леонор все-таки старалась сохранить свой обычный тон и манеры. Сейчас впервые вырвалась наружу та бешеная страстность, что подвигла ее отца и ее матушку на самые невероятные поступки. И вся вина лежала на нем, Альфонсо. Это из-за него благородная дама и королева вдруг превратилась в бесноватую.
Инфант Энрике умер в тяжких мучениях.
