– Твой Муса чистую правду сказал. От мусульманской роскоши быстро устаешь. Вот и мне наскучила Галиана. Через несколько недель выступаю в поход. И в Галиану больше не вернусь.
Она непонимающе взглянула на него. А потом без чувств упала на подушки. Альфонсо сидел и смотрел как дурак. Начни она рыдать и жаловаться, он бы в резких, решительных выражениях объяснил ей, что они должны расстаться. Но сейчас он казался себе настоящим болваном, а не рыцарем. Бывало, рядом с ним погибали друзья, а он, прошептав «Отче наш», продолжал сражаться. Но перед женщиной, лежащей сейчас без чувств, он стоял беспомощный и потерянный. Он заключил ее в объятия, гладил, бережно прижимал к себе, положил ей на лоб влажный платок.
Прошла целая вечность, прежде чем она открыла глаза. Сперва не понимала, где находится и что произошло. Потом поняла.
– Прости, что я такая слабая, – молвила она. – Я же и сама знала, что это не может продолжаться вечно. Мне рассказали, что случилось в Бургосе, кормилица Саад рассказала, и мне следовало быть готовой ко всему, и я зря завела речь о Бургосе. Прости, что я лишилась чувств. На меня теперь все так действует. Это оттого, что я беременна.
Он уставился на нее, глупо приоткрыв рот. Потом расхохотался неудержимым, оглушительным, счастливым смехом.
– Но это же замечательно! – ликовал он. – Я и в самом деле любимец счастья.
Он широко шагал по комнате, притопывал, приплясывал, затем схватил Ракель в объятия, неистово ее стиснул.
– Слава богу, что я не в доспехах, – заметил он. – Кольчуга поранила бы твою нежную грудь.
Про себя он подумал: «Хорош я, нечего сказать! Обошелся с прелестной женщиной как неотесанный мужлан! Притом и сам знал, что говорю пустое. Разве можно покинуть такую женщину!»
И он примерно теми же словами сказал это вслух. Не выпуская из объятий, он как мог старался ее успокоить, мешая кастильский и арабский языки, жестоко винил себя, шептал какую-то любовную несуразицу.
А в мозгу по-прежнему крутились мысли: «Поистине я любим Господом. Он играет со мной подобно тому, как любящий отец играет со своим малым чадом. Бывает, Он понарошку осерчает на меня, но потом вознаградит еще щедрее. Господь чуть было не вверг меня в самую дурацкую из всех возможных войн – и тут же поразил в сердце моего коронованного дядюшку Раймундеса. Он отнял у меня маленького Энрике, а ныне дарует мне нового сына – от самой любимой, единственно любимой женщины. Я мнил, на меня обрушилась Божья кара, но то была милость».
Он едва сдержался, чтобы не высказать все это Ракели. В уме своем король может лелеять столь радостные и гордые мысли, но изрекать подобные вещи не смеет даже король.
Он вспомнил о том, в чем клялся донье Леонор. Но та клятва больше недействительна. Да, недействительна в изменившихся обстоятельствах. Ведь Ракель должна родить ему сына, а это означает, что Господь простил его, что Он ему сопутствует. И Альфонсо размышлял сам с собой: «У короля есть внутренний голос. Только этого голоса король и обязан слушаться. Богу неугодно, чтобы я прямо сейчас отправлялся на войну – я чувствую это совершенно ясно. Конечно, рано или поздно я выступлю в поход, однако необходимо дождаться, покуда Господь укажет мне урочное время». А еще он думал: «Как можно расстаться с этой женщиной! Да лучше я претерплю тысячу смертей!» Он был безмерно счастлив. И безмерно счастлива была она.
И жизнь в Галиане пошла своим чередом.
Кардинал Грегорио ди Сант-Анджело, личный посланник папы, вручил королю собственноручное письмо Святейшего отца. Папа счел нужным напомнить своему возлюбленному сыну, королю Кастильскому, что решение Латеранского собора запрещает христианским государям давать евреям власть над христианами. Папа с истинно отеческой строгостью увещевал короля, чтобы он отрешил от должности Ибн Эзру, этого пресловутого еврея. Если бы не происки Сатаны, который при пособничестве министров-евреев разжигает вражду между двумя испанскими монархами, они бы уже давно пришли к соглашению – так полагал папа.
Альфонсо сразу заподозрил, что без доньи Леонор или архиепископа дело не обошлось. Но он даже не разгневался – на душе было легко и хорошо, и он упивался сознанием собственного превосходства. Его внутренний голос повелевал ему: «Покамест не отсылай еврея прочь. Потом когда-нибудь, может быть, и отошлешь».
Он отвечал кардиналу с чрезвычайной почтительностью: дескать, его самого крайне удручает, что он уже столько лет пользуется услугами советчика, неугодного Святейшему отцу. Но вооружиться для крестового похода против мусульман он мог лишь с помощью Ибн Эзры. Как только он одержит победу на поле брани, он больше не будет нуждаться в уловках своего еврея, тогда он, Альфонсо, как и подобает преданному сыну, исполнит волю Святейшего отца.
