Донья Леонор сидела молча, окаменев. Но сквозь невыносимую боль утраты пробивалось напоенное ядовитой горечью осознание того, что это несчастье наконец-то приведет ее к цели. Теперь, после смерти инфанта, Беренгария вновь стала наследницей кастильского престола, а значит, обручить ее с доном Педро – святая необходимость и долг перед всем христианским миром. Теперь ни жид, ни черт в ступе не помешают войне. Теперь дону Альфонсо придется оседлать боевого коня и расстаться со своей жидовкой. И пока она, мрачно изумляясь сама себе, обдумывала те выгоды, за которые заплатила столь страшной ценой, ее мечта вдруг живо нарисовала ей образ Альфонсо: он был облачен в доспехи, он отправлялся на битву, вот-вот он наклонится к ней с коня, бодрый, уверенный в своих силах рыцарь. В прошедшие месяцы она не ощущала ничего, кроме безудержного желания отомстить, но в этот миг к ней возвратилась былая любовь.
Альфонсо чувствовал себя уничтоженным. Он сидел, тупо уставясь в одну точку, лицо было мертвенно-серым, нечесаные волосы свисали на лоб. Муки раскаяния терзали его сердце. Он упрекал себя в самообмане: зачем он изображал, будто хочет обратить Ракель в христианство, если с самого начала знал, что ничего у него не выйдет? Страсть к этой женщине сразила его, точно тяжкий недуг, он это понимал – и не желал понимать. Он закрывал глаза, прикидывался слепым. Но теперь Господь отверз ему очи, и все предстало перед ним с беспощадной ясностью.
В эту ночь, пока маленький инфант лежал посреди замковой капеллы в открытом гробике, а кругом курился ладан, сияли свечи и монотонно звучали молитвы причта, Альфонсо и Леонор объяснились и пришли к согласию. Он без лишних предисловий задал вопрос, сколько времени ей понадобится, чтобы устроить обручение Беренгарии с доном Педро. Она ответила, что брачный договор и все условия можно будет подписать, пожалуй, через несколько недель.
– Ну что ж, через два месяца выступаю в поход, – заявил Альфонсо. – Вот и хорошо, – сорвалось у него с языка.
К донье Леонор вернулось самообладание, она сидела с кротким и печальным видом, исполненная достоинства. Она думала о том, сколько горя пришлось пережить им обоим, прежде чем он выбрался из тины греха. В мозгу у нее настойчиво звучали слова, которые ее матушка, находясь в заточении, написала Святейшему отцу: «Божьей немилостью королева Английская». Она обменивалась с Альфонсо рассудительными, спокойными словами и фразами, но про себя все снова и снова повторяла: «In ira Dei regina Castiliae»[104].
Своим обычным приятным голосом, со всей сдержанностью она сказала мужу, что, перед тем как идти на войну, неплохо было бы отрешиться от всяческого греха. Он сразу же ее понял. Его терзало воспоминание о том, как Леонор при посторонних бросила ему в лицо позорное обвинение, как еще два дня тому назад она проклинала, и божилась, и кипела ненавистью. Но сейчас ее лицо и голос были спокойны, она смотрела на него почти что с состраданием. Нет, это была уже не гневная, не карающая, а любящая женщина.
– Немедля отошлю ее прочь! – пылко поклялся он.
Пока король подъезжал к воротам Галианы, по привычке читая надпись «Алафиа – благословение и мир», пока он смотрел на мезузу с разбитым стеклышком, в груди у него бушевала упрямая радость – он предвкушал, как сейчас скажет Ракели: «Я ухожу на войну, мы расстаемся, так пожелал Господь». Сообщив ей об этом, он тотчас вернется в Толедо.
Но вот она предстала перед ним, ее голубовато-серые глаза сияли, все лицо так и сияло – и решимость его куда-то улетучилась. Правда, он пока еще изо всех сил старался не забыть обещание, данное в Бургосе. Да, он выполнит свой обет, он ей скажет, что пора расстаться. Только не сию минуту, не сегодня.
Он обнял ее, они вместе сели за трапезу, потом болтали, гуляли по саду. Она, эта женщина, была совсем новой, не такой, как в его воспоминаниях, она была еще прекраснее. И с чего это он вбил себе в голову, будто в ней есть что-то бесовское?
Сгустились сумерки. Забыта была и смерть инфанта, и священная война. Настала ночь, и это была блаженная ночь.
Утром они завтракали вместе, как обычно. Только Альфонсо вдруг стал неразговорчив. Пора наконец-то ей все сообщить, глупо дальше откладывать, каждая минута промедления греховна.
Она непринужденно болтала о мелких событиях, случившихся за это время. Дядюшка Муса ей, видите ли, без устали рассказывал о бургосской архитектуре. Самому Мусе, по его словам, приятнее мусульманские города и жилища, однако старик различил признаки большого стиля в строгой, простой наготе христианских городов и замков, устремленных ввысь. В этой простоте есть величие.
То, о чем говорила Ракель и как она об этом говорила, вызвало у Альфонсо досаду. В нем снова проснулись воспоминания о Бургосе, о болезни сына, о неистовой вспышке доньи Леонор. Вспомнил он и свою первую беседу с Ракелью, когда девушка так пренебрежительно отозвалась о его замке. На него опять нахлынуло давешнее злое упрямство, совсем как в ту минуту, когда он подъезжал к Галиане. И Альфонсо проговорил сердито и грубо:
