Пускай Ракель глубоко уважала ученость и разум дона Беньямина, эти его слова о мессии ей все-таки не понравились. Как мог он дойти до такой ереси! Получается, мессии вообще не существует, получается, он придет еще не скоро или вообще не придет. С этим она не хотела и не могла согласиться.
О мессии она знала больше, чем Беньямин.
Много было предсказаний о сроке, когда явится мессия. Тысячу лет, так было сказано, продлятся беды народа Израилева, продлится его изгнание. Но тысяча лет давно истекла. На святой город Иерусалим вновь ополчились враги, а значит, настало время, когда, согласно пророчеству Исаии, молодая женщина родит сына и наречет его Иммануилом, мессией. Не случайно в последние десятилетия евреи с особым почтением взирали на своих беременных жен, ибо, как учили книжники, любая жена может оказаться избранницей, которой предназначено родить Иммануила.
Необычайная судьба самой Ракели навела ее на мысль, что она-то и родит мессию. Он должен произойти из дома Давидова, а разве она не Ибн Эзра, не царевна из дома Давидова? И разве ее великое и опасное счастье – быть избранницей христианского короля – не свидетельствует об особом предназначении? Она ощупывала свой живот, прислушивалась сама к себе, улыбалась задумчиво – и все больше проникалась верой в то, что она-то и носит во чреве князя мира, мессию. Но никому о том не говорила.
Ее опекала кормилица Саад: указывала, что ей можно есть, а чего нельзя и когда ей лучше отдохнуть, а когда пройтись. Ракель была с ней любезна, но почти не слушала ее. Она замечала, что лицемерно-угодливый Белардо бросает ей вслед злобные взгляды, но не боялась, что он ее сглазит. Покой и полнота собственного счастья служили ей надежной защитой. Вспомнив, как севильская подружка Лейла однажды назвала ее бедняжкой, Ракель звонко рассмеялась.
Она читала псалмы, и один из них взволновал ее глубже всех прочих. Кое-каких величавых слов, давно вышедших из употребления, она не понимала, но все-таки смогла воссоздать для себя смысл. «И возжелает Царь красоты твоей, – говорилось там, – ибо Он – Господь твой, и ты поклонись Ему. И дочь Тира с дарами, и богатейшие из народа будут умолять лице Твое. Вся слава дщери Царя внутри; одежда ее шита золотом. В испещренной одежде ведется она к Царю. Приводится с веселием и ликованием, входит в чертог царя. Вместо отцов Твоих будут сыновья Твои, Ты поставишь их князьями по всей земле. Сделаю имя Твое памятным в род и род; посему народы будут славить Тебя во веки и веки»[111].
И Ракель гордилась не меньше, чем ее отец.
Альфонсо, глядя на Ракель, нередко ощущал приливы нежности, доходящей до боли. Ее лицо опять выглядело худеньким, почти детским, и в то же время оно стало более умудренным, а движения ее стали необыкновенно мягкими, просторные одежды скрадывали округлившийся живот. Она, по-видимому, ничего не страшилась; порой Альфонсо замечал, что от нее исходит сияние какого-то исступленного счастья.
Ему досадно было, что из-за бесконечного потока дел он не мог постоянно находиться подле Ракели. Как-то раз он постарался объяснить ей: если он так часто оставляет ее одну, то это не от недостатка любви. «Совсем напротив», – сказал он ей.
По пути в толедский замок он сам пытался понять, какой смысл вкладывал в это слово, «напротив». И тут ему ясно представилось истинное положение дел: оттого что ему хочется подольше предаваться сладостному греху, он втихомолку разрушает святое дело, о котором для виду сам же деятельно хлопочет. Теперь он до конца осознал, какую гадкую интригу плетет он вместе с Иегудой. Прав был папа римский. Он, Альфонсо, заключил союз с Сатаной, дабы воспрепятствовать священной войне. До чего же испорченная у него душа!
Но было и средство спасти душу. Он обратит Ракель в истинную веру. Хотя бы и насильно, если понадобится. Сейчас же, немедленно, еще до того, как она разрешится от бремени. Нового младенца родит ему христианка. Он хочет, чтобы было так.
Но вот он вернулся в Галиану. Будущая мать выглядела такой хрупкой; Альфонсо видел, что только уверенность в своем счастье придает ей силы. Он так и не решился начать разговор, который мог повредить ей.
Ничего не предприняв, он опять погрузился в счастливые и наполненные будни Галианы.
Как и раньше, они по целым дням предавались праздности, но в то же время были непрерывно чем-то заняты. Ракель снова рассказывала свои сказки, а он только диву давался, с какой легкостью находит она нужные слова, как замысловато переплетаются эти истории одна с другой, как Ракель выдумывает что-нибудь невероятное и сама же верит своим выдумкам и его заставляет в них поверить.
Да, Ракель была красноречива. Ей нетрудно было находить нужные выражения для всего, что волновало сердце и ум.
