Собравшись с силами, дон Родриг решил как можно строже побеседовать со своим духовным чадом.
– Поскольку ты, сын мой и государь, отправляешься в поход, – так начал он свои наставления, – хочу напомнить тебе вот о чем: рубить мечом направо и налево – это еще не все. Даже на войне отпущение грехов будет даровано тебе лишь в том случае, если ты чистосердечно покаешься, и не на словах, а на деле. Выслушай меня, сын мой Альфонсо, и больше не лги, как лгал ты до сих пор – и мне, и себе, и всем прочим. Нам не дано спасти душу этой женщины, ты сам уже знаешь. Твои советы, одушевленные любовью, не дошли до ее сердца, и моим словам Господь тоже не дал силы. Непозволительно тебе было бы и дальше жить с ней. Вырви же грех из сердца своего. Негоже идти на войну во грехе. Господь погубил сына твоего, как погубил он сына фараонова, когда фараон не пожелал отречься от греха. Не пренебрегай сим страшным предостережением. Расстанься с этой женщиной. Тотчас. Немедленно.
Альфонсо не прерывал каноника. На душе у него было так легко, будто крылья выросли, и суровая речь его ничуть не рассердила. Он отвечал дону Родригу почти весело:
– Должен сообщить тебе кое-что новенькое, отец и друг мой. Возможно, мне следовало рассказать о том раньше. Ракель беременна. – Он подождал, пока смысл сказанного дойдет до сознания Родрига, и продолжал радостно и доверительно: – Да, Господь не оставил меня своей милостью. До сих пор мне не удавалось спасти душу Ракели, но, наверное, Господь на сей раз решил пошутить и избрал окольный путь. К Христовой вере приобщится не одна душа, а две! – ликующе объявил он. – У меня будет дитя от Ракели! И неужто ты сомневаешься, что, когда мы окрестим младенца, мать тоже примет крещение? Я чертовски счастлив, отец и друг мой дон Родриг.
Каноник был глубоко взволнован. Выходит, пока он собирался с силами, дабы произнести свое назидание, его возлюбленный сын уже и сам узрел свет. «Мои мысли – не ваши мысли, а пути ваши – не Мои пути»[109], – сказал Господь. И Альфонсо понял это лучше, чем сам он, каноник Родриг.
А король тем временем продолжал:
– Теперь ты не станешь требовать, чтобы я с ней расстался. – Альфонсо широко улыбнулся, его лицо так и просияло. – Оставим все как есть, пока я не выступлю в поход, – вкрадчиво молвил он. – Как можно куда-то отослать мать моего ребенка? Господь отпустил мне уже не один проступок. Я буду честно сражаться с Его именем на устах, и Господь вряд ли осудит меня за то, что я не был жесток с этой милой мне женщиной.
Впоследствии Родриг горько сожалел, что согласился. Но, увы и ах, он хорошо понимал дона Альфонсо! Альфонсо любит Ракель, ну и что же? Разве Вергилий, благочестивейший из язычников, ближе всех других подошедший к христианству, не пел о чарах любви, о том, как она околдовывает чувства и душу, отнимает свободу воли и связывает человека по рукам и ногам? И разве донья Ракель не достойна любви, разве не прекрасна? Люди из народа правы, когда называют ее Фермозой; ее красота трогала и самого дона Родрига, будила в нем благоговение. Он не хотел оправдывать короля, даже перед самим собой не хотел. Но раз уж Господь поставил эту женщину на пути этого мужчины, то не затем ли, чтобы подвергнуть его сугубому испытанию? Чем испытание тяжелее, тем блистательнее будет торжество.
Альфонсо после этого разговора с духовником испытывал стыд и раскаяние. В тот самый час, когда старший друг и наставник разоблачил его прежнюю ложь, Альфонсо вновь солгал ему. Он изобразил дело так, будто война предстоит очень скоро, и на этом основании выговорил себе право еще немножко погрешить. Между тем ему было известно, что поход начнется не сегодня и не завтра. И он собственнолично помогал отсрочить войну.
Треклятые расхождения в хозяйственных вопросах, которые так мешали заключению союза между королевствами, теперь осложняли и ход переговоров о приданом инфанты Беренгарии. У дона Иосифа в Сарагосе возникали все новые и новые придирки, у короля Генриха Английского тоже. То, мол, одно недостаточно ясно, то другое. Альфонсо прекрасно понимал, что все эти затруднения чинит Иегуда. Он разыгрывал сильнейшую досаду и нетерпение, но на самом деле хотел, чтобы Иегуда и дальше упорствовал во всех этих мелочных разбирательствах. Они видели друг друга насквозь, и каждый угадывал затаенные желания другого, однако ни один не сознавался в этом. Они словно бы разыгрывали представление, вели лукавую игру, между ними возник безмолвный сговор, они сделались сообщниками – король и его эскривано.
