А впрочем, не для всего. Она не умела рассказать Альфонсо, как сильно она его любит, и никто другой не умел бы о том рассказать, разве что древние песни Великой Книги. И она принялась читать ему звучные, ликующие, пламенные стихи Песни песней. Она пыталась перевести их для Альфонсо на его вульгарную латынь, и на свой родной арабский язык, и на тот тайный язык, что был придуман ими двоими. Только так могла она ему высказать всю силу своей любви. Прочла она ему и темные, непонятные стихи того псалма, где в пышных выражениях говорится о красоте царской невесты и о блеске и славе царя. Альфонсо крайне удивился, что древние государи иудеев были еще горделивее христианских королей-рыцарей.
Однажды утром он все-таки решился. Собравшись с духом, просил ее сломить наконец последнюю преграду, разделяющую их, и перейти в истинную веру – тогда она родит ему сына-христианина, уже и сама будучи христианкой. Ракель взглянула на него своими большими глазами скорее с удивлением, чем с упреком или негодованием, и молвила тихо, но решительно:
– Этого я не сделаю, Альфонсо, и больше со мной о том не заговаривай.
На следующий день она показала Альфонсо те три портрета, которые нарисовал дон Беньямин. Он долго, сосредоточенно рассматривал рисунки. Как растолковала ему Ракель, дону Беньямину потребовалась определенная доля мужества, чтобы запечатлеть ее на бумаге: создавать изображения живых существ – значит преступать закон Моисея, как и закон Мухаммада. Но дону Альфонсо и так уже не нравилось, что Ракель водит знакомство с этим доном Беньямином, он подозревал, что благодаря такому общению ее упрямство только усиливается.
– Ежели ваш закон запрещает рисовать, – резко заметил он, – так пускай и не рисует. Не люблю еретиков. Мои подданные должны соблюдать правила своей религии.
Ракель была глубоко поражена. Разве не требует Альфонсо тягчайшей ереси от нее самой? Разве не настаивает на том, чтобы она отреклась от веры предков? От Альфонсо не укрылось ее изумление.
– Необходимо, чтобы на свете были люди, способные предписывать законы, – разъяснил он ей. – Это право принадлежит королям и священнослужителям. Всем тем, кто поставлен ниже, следует послушно исполнять законы, а не перетолковывать их по-своему.
Но когда она хотела забрать у него рисунки, он попросил:
– Пускай они немного побудут у меня.
Оставшись один, он снова достал эти изображения и долго разглядывал их, покачивая головой. Перед ним была его Ракель – и все-таки совсем другая. Он открывал в ней черты, которых прежде не замечал, – между тем он изучил ее лучше, чем кто бы то ни было. Выходит, красота ее неисчерпаема и натура ее многолика, как облака небесные, как волны Тахо.
В Толедо прибыли мусульманские музыканты. Кое-кто сомневался в том, правильно ли это – допускать их в страну в предвоенное время, однако Альфонсо легкомысленно заявил, что напоследок, перед большой войной, не мешает отдать дань таланту мусульманских певцов. Итак, им было дозволено явиться в город, и те из толедцев, которые считали себя людьми образованными и утонченными, приглашали их в свои дома – пускай еще разок споют и поиграют.
Альфонсо распорядился, чтобы музыкантов доставили в Галиану. Их было четверо – двое мужчин и две девушки; мужчины, как большинство музыкантов-мусульман, были слепцами: дело в том, что в гаремах женщины тоже любят рассеять скуку при помощи музыки, но Аллах запретил, чтобы чужие мужчины взирали на них в стенах дома. Музыканты принесли с собой гитару, флейту, лютню и инструмент наподобие клавикордов, называвшийся «канун». Они играли и пели – то были медленные, монотонные и все же берущие за душу мелодии. Для начала исполнили несколько героических песен, и среди них ту знаменитую старинную песнь о Сиде Кампеадоре, которую сложил во славу неприятельского рыцаря еврей Абен-Альфанхе, проживавший в мусульманском аль-Андалусе. Потом перешли к новым песням, которые были теперь в ходу в Гранаде, Кордове и Севилье. Пели о красоте всех этих городов, об их садах и фонтанах, об их девушках и рыцарях. Кормилица Саад не сдержалась, заплакала. И Ракель тоже загрустила по Севилье. Но легкая печаль не омрачила ее счастья, с этой печалью она чувствовала себя в Галиане еще счастливее.
