При всем том Альфонсо ревновал к еврею, так как Ракель была привязана к отцу, а Иегуда ревновал к Альфонсо, потому что Ракель любила короля. И Иегуда радовался, когда смотрел на Ракель и находил сходство с собой; Альфонсо же, вглядываясь в лицо Ракели, злился, обнаруживая у нее общие черты с отцом. Однако оба настойчиво продолжали свою странную игру и даже находили в этом какое-то злорадное удовольствие. Даже с глазу на глаз они изображали, будто всеми силами стараются ускорить обручение инфанты и союз с Арагоном, и сами же постоянно сводили на нет все плоды своих предполагаемых усилий.
Дон Мартин, видя, что король по-прежнему часто бывает в Галиане и под разными недостойными предлогами оттягивает священную войну, дал волю своему возмущению. В проповедях он громогласно обличал короля: он, дескать, внимает советам мошенников-евреев, он потворствует обрезанным, дает им власть над христианами, а тем самым угнетает церковь Божию и поощряет синагогу диавольскую. Прославленный своими добродетелями писатель древних веков однажды выразился так: «Sicut titulis primi fuere, sic et vitiis» – «Первые в почестях, первые и в пороках»[110]. То же самое совершается ныне в Кастилии, удрученной великой скорбью. Упоминал архиепископ и о царе Соломоне, коего распутные наложницы превратили в идолопоклонника.
По всей стране церковники следовали примеру архиепископа. Они открыто заявляли, что еврей Иегуда (поистине исчадие ада!) употребил саладинову десятину на то, чтобы выстроить волшебный дворец Галиана; он поселил туда свою дочь, дабы она одурманила короля злыми чарами. Буревестница Сатаны – такую кличку изобрели они для Ракели.
Кастильцы чувствовали себя одураченными. Собственный король отнял у них все обетования священной войны. Студенты слагали потешные песенки о доне Альфонсо, называя его
И все-таки, несмотря на благородное негодование, многие радовались, что война заставляет так долго себя ждать. Они вспоминали старинную пословицу: «Лучше вареное яйцо в мирную пору, чем зажаренный вол в дни войны». Но поскольку Кастилия была страной богобоязненной, а длительный мир не по душе Господу Богу, даже те, кому такое положение дел было по вкусу, высказывались начистоту только у себя дома, в четырех стенах. На улицах же и в кабаках все по-прежнему кричали о священной войне, все желали, чтобы Господь поскорее вразумил ослепленного дона Альфонсо. Таким образом, вся страна по-своему участвовала в лицедействе, коему предавались король и его еврей.
К дону Родригу явился за советом падре из какой-то деревеньки. Один из его прихожан, канатных дел мастер, человек набожный и рачительный, озадачил его своим вопросом:
– За последний год Господь благословил мои труды, и мне удалось скопить почти два золотых мараведи. Так почему же Он посылает меня на войну с неверными именно сейчас? Почему губит мое небольшое дельце, когда оно наконец-то пошло на лад?
Каноник понимал, что дон Альфонсо солгал ему, однако, несмотря на свое возмущение, он радовался затянувшемуся перемирию; выходит, он был грешен не меньше, чем тот бедолага, канатных дел мастер. Осознав это, он утратил свою обычную степенность и спокойствие. Он ответил священнику с остроумной беспечностью, на какую был способен разве что друг его Муса. Точнее, он просто пересказал случай из жизни святого Августина, которого однажды спросили: «Чем занимался Господь Бог до того, как создал небо и землю?» Августин ответил вопрошавшему: «Приготовлял ад, дабы отправлять туда людей, задающих дурацкие вопросы».
Известие о том, что Ракель беременна, пуще прежнего усилило злость недружественных грандов и прелатов. Однако в народе эту новость восприняли добродушно. Простые люди внутренне не противились тому, чтобы еще какое-то время пожить тихо-мирно, и были довольны, говоря себе: пока не разрешится от бремени баррагана, королевская наложница, войны уж точно не будет и не придется ломать свой привычный уклад. О беременности Ракели они говорили ласково, со снисходительной усмешкой, выражавшей их сочувствие человеческим слабостям дона Альфонсо. Они радовались тому, что у их рыцарственного короля теперь будет сын от Красавицы, и в том, что она «в тягости», усматривали добрый знак Божий: это сам Господь перед ратным походом решил даровать своему помазаннику новое чадо взамен умершего сына.
Ну и ловко же все устроила эта Красавица! Видать, в амулетах, которые она развесила на дверях в Галиане, заключена большая сила. И многие старались раздобыть для себя такой амулет – мезузу.
Прелатов и баронов вся эта глупая греховная болтовня приводила в ярость. Кто-то распустил слухи о дурных предзнаменованиях. Однажды, мол, когда Ракель вместе с королем удила рыбу в Тахо, на удочку ей попался человеческий череп, – да-да, садовник из Галианы именно так и рассказывал.
