– Ни один враг не принес мне столько бед, как отец твой Генрих, хоть он и любил меня и я его тоже любила. Да и сыновей своих он любил, но они его ненавидели, потому что он их во всем превосходил. Он их избаловал, и они принесли ему больше горя, чем он мне, и, уж наверное, больше, чем твой Альфонсо тебе. Генрих их всякий раз прощал, а они только потешались над ним и опять восставали. В ту пору, когда мы с Генрихом жили вместе, он приказал украсить фресками три стены нашей спальни в Манчестере, четвертая стена еще была голой. Недавно я опять навестила Манчестер и увидела: четвертая стена тоже расписана. На фреске изображен большущий старый орел с четырьмя орлятами. Двое злобно клюют его в крылья, третий впился когтями в грудь, а четвертый уселся ему на шею и пытается выклевать глаза. – Эллинор закашлялась – при дочери она не стыдилась этого противного кашля, мучившего ее в последние годы. Она закрыла глаза, и лицо сразу стало старым. Не открывая глаз, монотонно, словно бубнила молитву, королева начала размышлять вслух: – В браке с Людовиком у меня рождались только дочери, и мне тогда казалось, что это большое несчастье. С Генрихом я прижила и сыновей, да только не знаю, можно ли это назвать счастьем. От сыновей всегда много огорчений, будь они добрые, будь они дурные. Ни одна мать не захочет, чтобы сын ее был податлив и кроток. Мне бы не понравилось, уродись мой сын каким-то святым. Но если они рождаются героями, то рубят направо и налево, а неприятели тоже стараются срубить им голову. Так уж оно заведено, и матери всегда теряли сыновей. Двух первых сыновей я потеряла, и как подумаю о третьем моем птенчике, о твоем брате Ричарде, так сразу сердце болит. Он хороший сын, но нрав у него крутой, и нет такой ночи, когда бы меня не мучила бессонница – я слишком тревожусь за него. – Словно бы очнувшись, она вдруг обратилась к дочери: – Нагнись ко мне поближе! Еще ближе! – И, понизив голос, в порыве злобной откровенности дала ей такой наказ: – Обожди. Не предпринимай ничего, пока твой Альфонсо не уйдет с головой в дела войны. Он с войском выступит в поход, а ты пока займешься неотложными делами. Поезжай в Толедо, возьми на себя обязанности правительницы. Мусульмане – опасные противники, и для твоего Альфонсо не каждое сражение закончится победой. В каждом несчастье есть хорошая сторона, и благодаря поражению иногда открываются удачные возможности. Тогда полководец начинает обвинять министра, епископ – полководца, христианин – еврея, тогда все считают изменниками других, и многие будут обвинять вашего еврея-эскривано в предательстве, его назовут виновником всех неудач. Ты, конечно же, постараешься его защитить. Ты позаботишься о том, чтобы тебя никто ни в чем не посмел обвинить – ни твой Альфонсо, ни кто-то другой в нашем христианском мире. Ты попытаешься накинуть узду на разбушевавшуюся чернь. Да только кому под силу с ней совладать? В такие дни сплошь и рядом бывает так, что насилие берет верх над законом. И многие тогда гибнут – и те, кто вызвал гнев черни, и те, кто оказался рядом.
Донья Леонор впитывала каждое из негромко сказанных жестоких твердых слов.
– Ждать, – произнесла она, – ждать. – Она то ли жаловалась, то ли приказывала сама себе.
– Да, ждать! – резко повторила старая королева. – Поезжай в Толедо! Это отличный город. Там знают, как подобает обходиться с врагами. В стародавние времена толедские властители уже понимали, насколько это важно – дождаться подходящей ночи, когда можно расправиться с неприятелями.
Эллинор закашлялась. Говорить напряженным шепотом ей было тяжело. Улыбнувшись, она переменила тон – холодное исступление жестокой старухи сменилось куртуазностью пожилой дамы. До этого момента она говорила по-провансальски, но теперь перешла на латынь.
– Пожалуй, тебе не мешало бы подумать о том, что в любовных похождениях твоего Альфонсо есть и другая сторона, – заметила она как бы между делом. – Во всем есть свои преимущества. Конечно, твой
Дон Альфонсо привольно себя чувствовал в столице своих предков, в старинном строгом замке с бесчисленными запутанными переходами. Он опять сознавал, что они с Леонор – единое целое; он и думать забыл о том, что совсем недавно между ними были неурядицы. Он опять был прежним Альфонсо, дружелюбным, великодушным, исполненным молодого задора.
