– Славные девушки, – намеренно громко сказала она донье Леонор, так чтобы все окружающие слышали ее слова, – настоящие принцессы. Кое-что они, пожалуй, унаследовали от кастильских прадедов Альфонсо, но еще больше от моих предков из Пуату, а от Плантагенетов ровно ничего. – Затем, снова обернувшись к инфантам, она спросила старшую:
– Напомни, принцесса, как тебя зовут?
– Уррака, высокочтимая бабушка и королева, – ответила та.
А другая инфанта сказала:
– Меня, высокочтимая королева, зовут донья Бланка.
Позже Эллинор, Альфонсо и Леонор удалились на совещание вместе с епископом Бове, чрезвычайным посланником короля Франции.
– Что скажешь, преосвященнейший владыка? Которая тебе больше понравилась? – спросила Эллинор епископа.
Прелат ответил учтиво и осторожно:
– Каждая из них достойна стать королевой.
– Я тоже так считаю, – сказала Эллинор. – И все-таки мы должны принять в рассуждение одну мелочь: во Франции людям трудно будет выговаривать имя Уррака, и принцессе труднее будет снискать любовь народа. Думаю, лучше мы просватаем за твоего наследного принца Людовика нашу донью Бланку.
На том и порешили.
Чуть ли не каждый божий день при бургосском дворе давали какой-нибудь новый праздник в честь высокородной дамы Эллинор и новобрачных. Старая королева умела нарядиться и приукраситься гораздо искуснее, чем иные дамы, не просидевшие пятнадцать лет в заточении, а обретавшиеся в кругу, где тщательно исследовали достоинства тканей, нарядов, драгоценностей и румян. В танце она выступала уверенно и плавно, не хуже молодых. Знала толк в изысканных кушаньях и винах. Крепко сидела в седле и с удовольствием выезжала на охоту. Отпускала дельные замечания, глядя с трибуны на турнир. Если же дамы беседовали о творениях трубадуров и прочих сочинителей, ее суждения были непогрешимо верны.
Но сколько бы сил ни тратила старая Эллинор на охоту, танцы, пиры и стихотворство, она по-прежнему настойчиво и твердо вела дело к заключению союза между Кастилией и Арагоном. Прежде всего она потребовала, чтобы дон Альфонсо и дон Педро подписали и скрепили печатью торжественное обещание: беспрекословно подчиниться приговору, который вынесет она, Эллинор Аквитанская, такое же обязательство она заставила подписать донью Леонор и даже донью Беренгарию предосторожности ради. Далее она занялась тем, что стала по очереди вызывать к себе знатнейших советников того и другого короля, каждому она задавала краткие деловые вопросы, затем свела вместе тех министров, чьи точки зрения разнились особенно остро. Она старалась не упустить ничего, что имело отношение к поставленной задаче.
Наконец она собрала коронный совет – пригласила всех министров Арагона и Кастилии. Отсутствовали лишь дон Иегуда и дон Родриг: на них были возложены важные государственные дела в Толедо, так что они не могли явиться в Бургос.
– Ныне я оглашаю мое решение, – так начала свою речь Эллинор. Она взяла в руки старинную, почтенную грамоту, утверждавшую за Кастилией права сюзеренства над Арагоном, и развернула пожелтевший от времени хрупкий пергамент, с которого свисали две большие печати, – этот документ был хорошо знаком всем собравшимся. – Прежде всего, – молвила королева, – объявляю сию грамоту недействительной. Non valet, deleatur[121]. – И бестрепетной рукой разорвала пергамент на два клочка. – Deletum est[122], – подытожила она.
В тот день, когда Иегуда предложил в третейские судьи короля Генриха, дон Альфонсо принял этот совет неохотно, с тяжестью в сердце. Насчет Эллинор у него и тени сомнения не было, ему казалось, что само небо предназначило ей рассудить сей давний спор. И что же он видит? Уничтожен драгоценный пергамент, дававший ему власть над арагонским молокососом, сия пресловутая грамота, ради которой погибло столько рыцарей и коней. В эту минуту Альфонсо казалось, будто старухины руки раздирают на части его собственную живую плоть.
А Эллинор уже перешла к девятнадцати сугубо хозяйственным вопросам, от решения которых – по мнению Иегуды – зависело, какому из двух королевств достанется господство над полуостровом. Эллинор умудрилась с точностью до сольдо разграничить права и обязанности Кастилии и Арагона. Представители сих двух держав внимали ее словам то с удовлетворением, то с досадой.
Под конец старая государыня объявила свое решение насчет требований, что были выдвинуты Гутьерре де Кастро. Дон Альфонсо обязуется выплатить ему две тысячи золотых мараведи в качестве виры – пени за убийство брата (Эллинор не постеснялась произнести это жестокое слово, «вира»). Названная сумма была непомерно большой; слушатели едва могли скрыть свое изумление.
– Однако же, – добавила Эллинор так, будто вносила незначительное уточнение, – Кастро напрасно думает, будто у него есть права на этот пресловутый кастильо в Толедо. Кастильо находится в собственности дона Альфонсо, вернее, в собственности человека, который выкупил его законным путем. Иначе говоря, сей дом остается кастильо Ибн Эзра.
