– Санчо, – ответил дон Альфонсо, – и я намерен пожаловать ему графство Ольмедо. – Он уже и думать забыл о том, что младенец еще некрещеный. – Как по-твоему, госпожа моя и высокочтимая мать, я правильно сделаю, если подарю ему графство?
– А земли там много, в этом твоем графстве? – продолжала выспрашивать Эллинор. – Или только красивый замок да несколько сот крестьян?
– Обширное и богатое графство, насколько мне известно, – ответил Альфонсо.
– По нынешним временам с доходного поместья больше толку, чем с многобашенного замка, – пояснила Эллинор. – Я многие свои замки обменяла на хорошие поместья. А когда твой бастард подрастет, замкам и вовсе будет грош цена, зато поместья будут цениться еще выше.
– Значит, ты не станешь возражать, госпожа моя, великая королева, – для надежности переспросил Альфонсо, – если я сделаю своего сынишку графом Ольмедским?
– Раз уж твой бастард Санчо такой славный малыш, – рассудительно и твердо ответила королева Эллинор, – значит тебе подобает о нем хорошенько позаботиться.
Два дня спустя состоялась торжественная церемония: старой королеве Эллинор были представлены обе принцессы, одной из которых суждено было сделаться королевой Франции.
В зале собралось большое блестящее общество. Были здесь и гранды, и прелаты Кастилии и Арагона, были здесь и бароны королевы Эллинор, и чрезвычайный посланник короля Филиппа Августа – епископ Бове.
Умелые руки мастериц много недель трудились над платьями для обеих инфант – ткали, кроили, вышивали. В таких нарядах нечего было смущаться взыскательных взглядов благородного собрания. И вот они стоят посреди залы – миловидные, хорошо воспитанные девушки с белыми личиками, с румяными пухлыми детскими щечками. Они изо всех сил старались держаться спокойно и непринужденно, как подобает знатным дамам и как предписывают правила куртуазии. В душе они были смущены, более того, подавлены сознанием собственной значительности, ведь сегодня должна была решиться не только их собственная судьба, но и судьба множества христиан во многих краях.
Беренгария, инфанта Кастильская, королева Арагонская, – ей уже выделили почетное место на возвышении – презрительно поглядывала на сестер. Так-так, одной из них, значит, предстоит стать королевой Франции. Подумаешь, велика честь! Сама она, Беренгария, однажды объединит Кастилию со своим Арагоном. И кто знает, пожалуй, у нее получится присоединить Леон к своему королевству, а быть может, и Наварру. Возможно, ее супруг дон Педро, если она его хорошенько взбодрит, сумеет отвоевать у мусульман еще какие-нибудь земли в аль-Андалусе. Куда там королю Французскому! Его скудную область со всех сторон теснит король Ричард, ее августейший дядя. Ричард владеет не только своей Англией, но и гораздо большей частью франкских земель, нежели этот бедолага, король Франции. Нет, ее сестрице, когда та сядет на французский трон, нечем будет похвалиться перед нею.
Дон Альфонсо от души радовался, глядя на своих хорошеньких дочек. Старая дама Эллинор поступила очень умно, предложив ему породниться с династией французских королей, – в пору великой войны необходимо упрочить связи между христианскими государями. Он посмотрел на некрасивое, однако смелое и умное лицо старшей дочери, Беренгарии: нескрываемое высокомерие, написанное на этом лице, вызвало у Альфонсо усмешку, но вместе с тем и досаду. Беренгария держалась с ним теперь еще более замкнуто. Она осуждала его за то, что он разленился. Очевидно, она уже полностью вжилась в роль королевы Арагонской и взирала на собственного отца как на человека, который нерадиво управляет ее будущими владениями.
Донья Леонор надела тяжелое красное одеяние из дамаста с серебряной каймой, на которой были вытканы львы. Это платье ей было не очень к лицу, и она знала о том, но сегодня надела его преднамеренно, чтобы дочки выглядели красивее ее. Она и раньше гордилась своими дочерьми, а теперь, когда двум из них предстояло взойти на великие престолы Европы, – тем более. Каким маленьким стал бы обитаемый мир, если бы из него исключили страны, над которыми владычествует она, ее мать, ее брат и ее дочери!
Старая королева Эллинор устремила на оробевших внучек свой жесткий светлый взгляд, от которого не мог бы укрыться никакой изъян. У нее в голове уже сложился новый замысел. Ту внучку, которой не суждено отправиться во Францию, она, глядишь, еще сумеет посадить на португальский трон; в Португалии, кстати, много хороших гаваней, и для Англии это будет полезно. Эллинор тщательно взвешивала: которую лучше отдать в Париж, а которую в Лиссабон? Она принялась экзаменовать обеих девушек, разглядывая их до невежливости внимательно. Она задавала бесцеремонные вопросы, приказывала пройтись по зале, чтобы увидеть их походку, попросила даже что-нибудь спеть. Расспросы она вела то по-латыни, то на провансальском наречии.
