– Да, он превосходный солдат, – подтвердила она, – настоящий
При этих словах слушатели живо представили себе сказочные, утопающие в роскоши города и богатую добычу. В голове у архиепископа дона Мартина имена мусульманских городов – Кордова, Севилья, Гранада – сплелись в одно целое с громким обетованием Евангелия: «Не мир пришел Я принести, но меч. Alla machairan».
Донья Леонор горячо благодарила небеса за то, что Эллинор приехала к ней. Конечно, государственный ум отца, как и его полководческий гений, внушали дочери восхищение, к тому же она немного завидовала беспечности, с какой отец предавался своим страстям. Но матерью она не только восхищалась – она ее любила, и при мысли о том, как изнывает в темнице эта живая, неистощимо деятельная женщина, Леонор становилось горько и больно. Когда же Альфонсо поддался любовному умопомрачению, она очень хотела выплакать Эллинор свое горе, как дочь – матери, как королева – королеве, как оскорбленная женщина – другой оскорбленной женщине. Хотела поведать ей все наболевшее, испросить у нее совета. Правда, сейчас Альфонсо опять рядом с нею, и он как будто бы опять воодушевлен мыслью о крестовом походе, и как будто бы забыл свою еврейку. И все-таки, хоть донья Леонор честно старалась простить Альфонсо за обман, за предательство, ей слабо верилось, что их супружеское счастье по-настоящему восстановится, – слишком глубоко врезались ей в душу горький опыт и разочарование. И теперь она радовалась, что можно поговорить с матерью о своих надеждах и опасениях.
Когда Эллинор слезла с коня, когда Леонор поцеловала ей руку, когда увядшие губы матери коснулись ее собственных, еще молодых губ, она всем существом почувствовала, до чего же близка ей мать. С небывалой яркостью поднялись из глубин памяти давно забытые впечатления – люди и события из времен ее детства, когда она жила то в Донфроне, то при пышном дворе матери в Пуатье, то в монастыре Фонтевро, – там она, кстати, получила самое что ни на есть светское образование. Припомнилась Леонор и ее тогдашняя наставница, дама, которую звали Агнес де Фронcак. Леонор настойчиво выведывала, что` она может рассказать о возлюбленных короля Генриха, и Агнес ей в конце концов много чего порассказала; а вслед за тем юная Леонор потребовала, чтобы эту самую Агнес прогнали вон: она, мол, непочтительно вела себя с нею, принцессой Леонор. Но особенно отчетливо представилась теперь королеве Леонор старинная статуя святого Георгия в замке Донфрон. Когда на лицо святого падали лучи заходящего солнца, он выглядел таким суровым, грозным, что Леонор перед ним робела. Но тем сильнее она любила этого Георгия. Леонор приятно было сознавать, что ее охраняет столь грозный, могущественный святой, – особенно потому, что отца она видела редко. И вот она оживила для себя ту деревянную статую, перенесла это детское воспоминание во взрослую жизнь, и вот ее святой Георгий стоит возле нее и зовется Альфонсо. Его пытались у нее похитить. Это всё евреи, а с ними сам Сатана. Но Леонор не отдала им Альфонсо. Она еще не была уверена в победе, ведь враги продолжают строить козни, но все-таки Альфонсо здесь, с ней рядом, и мать тоже рядом, и мать поможет ей навсегда избавиться от еврейки.
Но поговорить с матерью ей удалось не сразу. Два первых дня прошли в суете: въезд в город, обустройство в замке, торжественные приемы и все такое прочее. Наконец на третий день, когда они сидели в обществе придворных, королева Эллинор вдруг объявила во всеуслышание: теперь ей хочется побыть с дочерью наедине – и без обиняков приказала всем прочим удалиться.
