Содержание поэмы о Ланселоте, Рыцаре телеги, таково: Ланселот, лучший из христианских рыцарей, любит благородную даму Геньевру и, когда та попадает в беду, отправляется в путь, дабы освободить ее. Ланселот теряет коня, он уже отчаялся нагнать похитителя Геньевры. Но тут мимо едет телега, используемая вместо позорного столба, и хозяин ее, мерзкий карлик, с насмешливо-учтивыми поклонами приглашает Ланселота усесться в телегу. Трудно вообразить больший позор для рыцаря, чем ехать в такой повозке. Ланселот колеблется секунду-другую, затем садится в телегу и едет с карликом, а горожане над ними потешаются. Ему удается освободить благородную даму. Она же не допускает его пред свои очи, а вместо того велит передать Ланселоту, чтобы он на ближайшем турнире скрыл свою силу и ратное уменье, чтобы он позволил себя победить. Он повинуется этому ее капризу, затем принимает на себя еще немало позора, потому что так повелела его дама. Но она остается непреклонной, а под конец объясняет ему причину опалы: Ланселот, дескать, не знает, что такое истинная любовь, ибо он, прежде чем усесться в телегу, колебался целых два мгновения.
Королева Эллинор и донья Леонор обычно не упускали случая послушать трубадуров и поэтов, и со стороны дона Альфонсо было бы неучтиво хоть изредка не присоединиться к их кружку. Однажды в присутствии Альфонсо клирик Годфруа опять читал из «Ланселота».
В общем-то, романы в стихах нагоняли на Альфонсо скуку. Приключения всех этих никогда не существовавших рыцарей представлялись ему невероятной чепухой, а их любовное воркование и сетования – преувеличенными. Но вновь услышанный рассказ задел его за живое. Каким бы дурацким ни выглядело поведение Ланселота, оно почему-то взволновало Альфонсо, заставило призадуматься, мысли так и свербели в голове, а до сути было не добраться.
Поздно ночью, лежа в постели, он все еще размышлял об этом. Он лежал с закрытыми глазами, слишком усталый, чтобы считаться бодрствующим, слишком взбудораженный, чтобы уснуть, а перед глазами так и маячил рыцарь Ланселот в той позорной телеге. Но вдруг – случается же такое! – Ланселот сидел уже не в телеге, а у него на постели.
«Что тебе здесь понадобилось? – рассерженно спросил Альфонсо. – Ты, чего доброго, вообразил, что мы с тобой – одного поля ягоды?» Ланселот закивал, горячо выражая согласие. «Не смей мне дерзить! – прикрикнул на него Альфонсо. – Тоже мне, нашел друга-приятеля». Ланселот на это ничего не возразил, только пристально смотрел на Альфонсо, и тот хорошо понимал, что значило это красноречивое молчание. «Но мы же с тобой и впрямь одного поля ягоды, – словно бы говорил Ланселот. – Ведь ты
Ему сделалось невыносимо стыдно.
Но через мгновение он со сладостным испугом ощутил, как жар стыда сменяется другим, таким знакомым, ненавистным и желанным пылом. Альфонсо словно бы опять впивал в себя дурманящий аромат садов Галианы, кровь стучала в жилах, стало щекотно под ложечкой, каждым своим нервом он снова чувствовал тот райский яд, имя которому было – Ракель.
Он хотел вырваться на волю. Тяжело дыша, с детским раздражением пнул голой ногой покрывало. Хватит этому Ланселоту потешаться над ним! Война на пороге, и стоит ему ринуться в гущу битвы, Ракель исчезнет, отодвинется в далекое прошлое. «Absit! Absit!»[123] – повторял он про себя. Пора забыть ее! Вернувшись в Толедо, он первым делом велит окрестить сына, затем немедля двинется к южной границе – в Калатраву и Аларкос, а о донье Ракели больше и помышлять не станет.
«И тогда между нами не останется ни капли сходства, жалкий ты подкаблучник, – негодующе объявил он Ланселоту. – И вообще, твоя раболепная любовь мне смешна». Но Ланселот уже куда-то пропал.
Дон Альфонсо не очень-то благоволил к трубадурам и разным сказочникам, и все же был в их числе один, который ему нравился: Бертран де Борн, барон из Лимузена.
