Бертран, хоть и носил титул виконта Отфора, отнюдь не был большим сеньором, в его подчинении находилось всего-то несколько сот человек. Но он прославился своими пламенными стихами, у него был дар с ходу чаровать людей, подчинять их себе, будоражить их. Утверждали, что когда-то, совсем еще юношей, он снискал благосклонность прекрасной королевы Эллинор. Позже, сделавшись господином двух замков, он звонким стихом и острым мечом участвовал во всякой междоусобице, мало заботясь о том, на чьей стороне правда, зато умея привлечь множество сторонников. Нрав у него был крутой и воинственный. Рассорившись с братом из-за наследства, он вступил с ним в борьбу – обратил против него и словеса, и оружие. Притом, надо заметить, требования брата были весьма умеренны. В дело вмешался король Генрих Английский, их сюзерен: он вступился за брата, помог ему отстоять свои права. Тогда Бертран воззвал к молодому королю Генриху[124], своими гневными стихами он разжигал в нем злобу против отца. В конце концов молодой король пал от стрелы под стенами Бертранова замка. Но Бертран все не унимался – он долго еще подстрекал лимузенских баронов восставать против старшего Генриха, своего короля, а попутно – вести междоусобные распри. Бертран ополчался против всех и каждого, и все ополчались против него. Но вот явился молодой король Ричард, сжег замки Бертрана, а его самого взял в плен. Только вскоре они помирились, и теперь Бертран направлялся в Сицилию, чтобы присоединиться к крестоносному воинству Ричарда.
Слава Бертрана де Борна проникла и за Пиренеи. В Испании особой любовью пользовались его политические песни, сирвенты. Где бы ни вспыхнули распри или настоящая война, везде звучали его пламенные стихи. Девиз Бертрана: «Людским законом готов пренебречь, Закон один признаю – свой меч» – все заучили наизусть не хуже, чем «Отче наш».
Бертрану было уже под шестьдесят, но он по-прежнему выглядел настоящим рыцарем, и мало кто мог сравняться с ним в благородных манерах. Дону Альфонсо он сразу же понравился, и несмотря на то, что король слабо владел провансальским наречием, он не мог не признать, что яростные песни Бертрана гораздо изящнее, чем колченогие вирши испанских певцов. Его стихи походили на отточенные кордовские клинки.
Дон Альфонсо очень отличал Бертрана. Он посылал ему богатые подарки, всячески его поощрял, на охоте брал его в свою свиту, вел с ним дружеские беседы.
У Бертрана был особый дар: он умел изображать людей и события так ярко и сочно, что они оживали для слушателей.
Рассказывал он, к примеру, о старом короле Генрихе. Метким словом живописал он почившего короля, его серые, налитые кровью глаза, резкие скулы, тяжелый подбородок с маленькой остроконечной бородкой, дерзкие, алчные очертания рта. Его можно было бы счесть прямым героем, этого короля Генриха, и все-таки он не был прямой герой. Не чувствовалось в нем широты, душевной щедрости, он был скуповат. Король в конце концов полонил Бертрана, и тот предстал перед ним, ничем не вооруженный, кроме дара слова, однако словом своим он победил победителя, и король выпустил его на свободу и заново отстроил сожженный замок. Впрочем, отпуская деньги на строительство, он в очередной раз пожмотничал. В том-то и дело, что настоящим королем он не был, как ни старался вести себя по-королевски. Он завоевывал земли не из рыцарской любви к завоеваниям, а просто чтобы захапать побольше. То, что он порядочный скопидом, можно было заметить по многим, незначительным на первый взгляд черточкам и жестам. Его истинную натуру выдавали, например, беспокойные пальцы: они то сжимались, то распрямлялись, тем самым нарушая видимость спокойствия и достоинства; а бывало, Генрих принимался судорожно что-нибудь рисовать и корябать. Он много чего обещал – многое даже исполнял, но всегда не полностью, лишь наполовину. Да-и-Нет – такое прозвище придумал ему Бертран, и оно останется за Генрихом навсегда. Слушая Бертрана, дон Альфонсо так и видел перед собой своего тестя, видел отчетливее, чем тот когда-либо являлся ему во плоти.
