Бурная и неумеренная жизнь не прошла для Бертрана бесследно. Пускай он старался выглядеть величавым и надменным и всегда был облачен в броню, все равно эти воинственно бряцающие доспехи плохо скрывали изможденное тело, а потому кое-кто, возможно, посмеивался над стареющим рыцарем и его стареющим оруженосцем. Но Альфонсо в голову не приходило смеяться. Он слушал и улавливал в этих стихах упругую силу, вызов, брошенный скоротечному времени, ярый поток жизни.
– Благодарю тебя, Бертран, – восторженно выдохнул он. – Вот это настоящее рыцарство! Вот это искусство!
Восхищение молодого короля порадовало старика Бертрана. Посмей кто-нибудь усомниться в его здоровье и силе, позволь себе кто-нибудь хоть единый непочтительный взгляд или жест, он вызвал бы наглеца на поединок. Но этого Альфонсо он уже считал своим другом, своим братом, и ему он мог признаться:
– К несчастью, стихи, исполненные отваги, не защитят тело от одряхления. Тебе, мой король, я скажу открыто: война, на которую я сейчас отправляюсь, станет моей последней войной. Я не хочу сам себя обманывать: еще год или два – и мое несуразное старое тело откажется мне служить, а немощный рыцарь – зрелище курам на смех. Я уже все порешил с аббатом в Далоне: коли вернусь с войны цел и невредим – уйду в монастырь.
Король испытывал гордость оттого, что Бертран так с ним разоткровенничался, и тотчас ему в голову пришла великолепная мысль: «Ужели пристало сему прославленному поэту-рыцарю свершить свои последние ратные подвиги под знаменами короля Ричарда? Я не позволю, чтобы мой шурин Ричард отнял его у меня. Пускай Бертран сражается в одном строю со мной и воспевает мои битвы».
Каноник дон Родриг прибыл в Бургос.
Он был обеспокоен и смущен. Дон Альфонсо, похоже, решил не крестить новорожденного, но ведь, отняв у своего сына возможность приобщиться к святой вере, он взял на душу смертный грех. Покидая Толедо, король уклонился от объяснений – видать, неспроста. Да и сам он, Родриг, был даже рад промолчать, ему неловко было завести разговор о крещении, а значит, он позорно уклонился от своего долга. Лишь сейчас, через несколько недель, он пересилил себя и явился к королю.
Но и здесь, в Бургосе, ему никак не удавалось побеседовать с Альфонсо наедине. Дон Родриг смирился скрепя сердце.
Чтобы отвлечься от забот, раскаяния и стыда, каноник решил ненадолго окунуться в придворную жизнь. Он с любопытством отмечал про себя, насколько утонченными стали придворные манеры северян. Дамы и кавалеры усердно осваивали правила куртуазного обхождения, спорили о премудростях неписаного кодекса рыцарственной любви, отпускали дельные суждения об искусстве поэтов.
Но вскоре дон Родриг убедился, что все эти изящные формы обхождения – всего лишь пустая и лживая игра. По-настоящему занимало дам и кавалеров только одно – предстоящая война. Ей были посвящены все их помыслы, ее они ожидали с лихорадочным, хмельным нетерпением.
Родриг наблюдал это с немалой грустью. И сам же укорял себя за подобные сожаления. Ведь война, которой все они жаждут, священна, а значит, всеобщее воодушевление благочестиво. Участвовать в войне – долг и обязанность; осуждать ее – грех.
И все же ему не удавалось проникнуться благочестивым восторгом. В его душе немолчно звучали прекрасные благовестия о мире из Книги пророка Исаии, из Евангелий, как, впрочем, и фанатически горячие речи его ученика, дона Беньямина, превозносившего мир. С унынием и страхом думал он о войне, уже предвидя, сколько несчастий принесет она родному полуострову. Он чувствовал себя ужасающе одиноким посреди всего этого шумного круговорота, кровожадный восторг всех этих внешне приятных, утонченных и образованных людей был ему отвратителен. Все здесь напоминало Родригу рассуждения его друга Мусы об
