Проходя мимо дома, барон Кастро, как и все прочие, замедлял шаг, останавливался и ждал. Все они пока выжидали с угрожающим видом. Никто не решался первым вломиться в дом всемогущего эскривано.
Кастро все чаще прохаживался мимо дома. Дом притягивал его. Всегда он наблюдал одну и ту же картину: люди стояли перед домом, глухо роптали, ожидая чего-то.
Но вот однажды Кастро еще издалека заслышал громкие, неистовые крики. Он ускорил шаг. И надо же! Какая-то орава, довольно многочисленная, стучала в мощные, огромные ворота. Иные из людей были с тяжелыми дубинами, они колотили по железу, и этот набатный звук перекрывал все крики. Но привратник не показывался. Наконец один из буянов подставил плечи, другой запрыгнул ему на спину и стал карабкаться на стену. Поощряемый радостными возгласами других, он быстро очутился наверху. Спрыгнул во двор. И вот уже открылось маленькое окошко в воротах. Из него выглядывала хохочущая, торжествующая физиономия громилы, который с насмешливой учтивостью, паясничая, приглашал остальных войти в кастильо.
Кастро стоял и соображал. С ним было несколько человек из отряда, им не составило бы особого труда защитить ворота и удержать толпу, пока не подоспеет подкрепление. Но ведь ему было ясно сказано: можешь пожертвовать одним, дабы спасти многих! Он смотрел, не предпринимая никаких действий, а смутьяны по одному протискивались сквозь узкое оконце в воротах.
В конце концов он и сам последовал за ними. Даже самые горластые приумолкли, очутившись во внешнем дворе. Никто из обитателей не показывался, не видно было никого из многочисленной челяди, писцов и прочих служащих. Непрошеные гости, пробираясь робко, по стеночке, дошли до вторых ворот, ведущих во внутренние покои, и распахнули их. И остановились смущенные и ошеломленные, с глупым смехом озираясь в этом безмолвном великолепии. Двинулись дальше. Ненароком опрокинули одну вазу, за ней другую. Вторая ваза разбилась. Кто-то достал из ниши бокал дорогого стекла, бросил об пол, бокал не разбился на мягком ковре. Разозлившись, человек откинул ковер, прикрывавший каменный пол, и с силой швырнул бокал о камень, стекло разбилось с отчаянным звоном.
Наконец откуда-то высунулся испуганный слуга, мусульманин. Он хотел что-то сказать, утихомирить, призвать к порядку, возможно, он всего-навсего собирался сказать, что хозяина нет дома. В общем гвалте его не расслышали, не захотели слушать. Ему дали по зубам, потом пнули – сначала опасливо, затем сильно и злобно. Через минуту он уже валялся на полу весь в крови, судорожно хватая ртом воздух. Толпа была в восторге. Люди как взбесились. Ломали, рвали, крушили все, что можно было расколотить и изорвать.
Кастро смотрел на происходящее как в тумане. Это его дом. Война полыхает в полную мочь, и донья Леонор тоже сказала, что это его дом. Жида, который здесь обосновался, похоже, нет. Не исключено, что он забился в какой-нибудь темный угол. Глядишь, отыщется! Наконец-то это опять его дом, кастильо де Кастро. Очень богатый кастильо. Испоганенный, языческий дом. До чего же наглый этот жид! Как смел он так изгадить его славный рыцарский христианский кастильо!
Кастро медленными, тяжелыми шагами, бренча шпорами, прошел через залу, поднялся на маленькое возвышение и встал в проеме балюстрады, отделявшей возвышение от остальной залы. Широкоплечий, массивный, кряжистый, он стоял там в позе, предписанной стародавним обычаем: ноги широко расставлены, руки скрещены на рукояти меча. Своими глубоко запавшими глазами он с наслаждением смотрел на людей, что освобождали сей дом от мерзости, которой запакостил его еврей.
Толпа тем временем становилась все больше – главные ворота теперь были распахнуты настежь. Просторный тихий дом, его большие залы и малые уютные покои, его дворы и кладовые вдруг заполонили яростно орущие, разбушевавшиеся люди. Иные из них совали за пазуху то, что казалось им ценным. Но в большинстве своем они явились не грабежа ради: им просто хотелось крушить, изничтожать. Усиленно искали еврея, но его нигде не было, трус удрал. Нашли только немногих жалких прислужников и поколотили их как следует, чтобы сорвать злобу. По крайней мере, в доме было полно еврейского добра, всяких драгоценных мерзопакостных вещей, ради которых этот жид разграбил и предал страну. Погромщики с озлоблением набросились на все эти вещи. Ломали, били, разрывали на части, в клочки, с остервенением, исступленно, пьяные от восторга.
Общее исступление передалось и барону Кастро. Внутри у него все кипело: истребить эту мерзость! Стереть в пыль и прах! К чертям все эти жидовские, бабские, языческие штучки! Размахивая тяжелым мечом в ножнах, он стал крушить хрупкие изящные вещицы. Затем, с криком «A lor! A lor!» бросился рубить, уничтожать письмена на стенах, так что цветные кусочки мозаик летели направо и налево.
К нему молча подошел какой-то тощий человек в облачении священнослужителя и тронул его за локоть. То был дон Родриг.
