В душе он горько упрекал дона Альфонсо: пагубное легкомыслие короля навлекло беды на всю страну и на всех, кто стоял к нему близко. Родриг больше не хотел его видеть, не хотел иметь с ним никакого дела. Но он все еще любил этого несчастного. В конце концов долг и жалость побудили его отправиться в путь, чтобы самому передать ужасную весть. Быть может, эта огромная потеря заставит Альфонсо понять, что такое раскаяние, и Родриг не хотел оставлять его одного в этот час.
Альфонсо предстал перед Родригом изможденный, лихорадящий. Нетерпеливо оборвал его, когда тот осведомился о ране. Мрачный, раздраженный, язвительный, король произнес с вызовом:
– Ты оказался прав, мой мудрый отец и друг. Воинство мое уничтожено, королевство рухнуло. Да, я и впрямь призвал четырех всадников Апокалипсиса в свою страну. Сбылось все, что ты мне пророчествовал. Ты здесь затем, чтобы это услышать? Ну что ж, соглашусь, ты был прав. Теперь ты доволен?
Родриг против воли чувствовал жгучую жалость к этому человеку – больному, в изорванных, запачканных одеждах, с истерзанной душой. Но нельзя ему, Родригу, поддаваться слабости, он обязан как можно сильнее встряхнуть душу этого Альфонсо, непослушливого вассала Господня, до сих пор не понявшего, что такое вина и что такое раскаяние. Родриг сказал:
– Худые вести из Толедо. Твой народ возложил вину за твое поражение на невиновных, и не было никого, кто мог бы защитить их.
Король уставился на него с недоумением, и тогда Родриг сказал ему прямо:
– Они убили донью Ракель и дона Иегуду.
Дона Альфонсо не сломили несчастье, предательство, тяжкое поражение, но эта весть сломила: он закричал от горя. Вскрикнул коротко, отчаянно. И упал без сознания.
Горячая дружба разом пересилила все остальные соображения Родрига – он любил своего Альфонсо, как прежде. Он перепугался за него, пытался ему помочь, послал за лекарем.
Прошло изрядное время, прежде чем Альфонсо опамятовался. Он огляделся, вспоминая, где находится и что с ним, затем сказал:
– Пустое, все из-за этой дурацкой раны.
Альфонсо с утра ничего не ел. Жадными глотками выпил бульон, который ему подали, велел поторопиться врачу, менявшему повязку. Потом отослал всех, попросил остаться только дона Родрига.
– Прости, отец мой и друг, – сказал он. – Мне не пристало давать волю чувствам. – И прибавил раздраженно: – После того как я сам сокрушил свое королевство, какая разница, если погиб еще один мужчина, еще одна женщина? Все равно я бы расстался с ними обоими, – мрачно заметил он. Но тут же опроверг сам себя: – Никогда, никуда, ни за что не отослал бы я Ракель! И я вовсе не стыжусь этого! – Он стонал, метался по шатру, скрежетал зубами. – Какая адская мука! Говорю тебе, Родриг, друг мой, я любил ее. Тебе этого не понять, ты не ведаешь, что это такое. И никто не ведает. Я сам не ведал, пока не повстречал ее. Я любил ее больше, чем донью Леонор, больше, чем наших детей, больше, чем свое королевство, больше, чем Христа, больше всего на свете. Забудь то, что я сейчас скажу, святой отец, забудь сейчас же, но ничего не могу поделать, я должен это высказать, должен все сказать тебе: я любил ее больше, чем свою бессмертную душу. – Он стиснул зубы, чтобы удержать безумные слова, теснившиеся в груди. Рухнул на ложе в полном изнеможении.
Родриг был потрясен тем, как изменилось его лицо: худое, неуверенное, перекошенное гримасой то ли боли, то ли ухмылки, скулы резко выделялись, вместо губ виднелись две узкие полоски. Глаза казались меньше, и в них был беспокойный блеск.
Наконец лицо Альфонсо приняло более спокойное выражение. Он попросил Родрига рассказать все, что ему известно. Тот знал очень немногое. Толпа черни, не найдя Иегуду в кастильо Ибн Эзра, направилась в Галиану. Кто убил донью Ракель – никто не мог сказать. Дона Иегуду убил Кастро, собственной рукой.
– Кастро? – запинаясь, переспросил король.
– Кастро, – ответил дон Родриг. – Ему было поручено охранять тех, кому грозит опасность. Ибо в народе началась смута и многие могли пострадать. Ему было наказано: лучше пожертвовать одним, чем подвергать опасности огромное множество невинных.
Король раздумывал долго, тяжело.
– От кого Кастро получил такое распоряжение? – спросил он хрипло.
Дон Родриг ответил медленно и внятно:
– От доньи Леонор.
Альфонсо зарычал, словно раненый зверь.
– Шакалы и стервятники набросились на меня, словно на мертвечину, – выдохнул он.
Дон Родриг с чуть заметной печальной усмешкой внес справедливое уточнение:
– Принять какие-то меры было необходимо. В Толедо убили много крещеных арабов. И евреев тоже. Говорят, в предместье порешили около ста человек.
