Но вдруг закричала кормилица Саад – громко, пронзительно, безумно. И тут на садовника Белардо будто что-то нашло, он размахнулся и в полном исступлении обрушил священную дедовскую алебарду на донью Ракель. За ним и остальные как с цепи сорвались – всей кучей принялись избивать Ракель, кормилицу, Иегуду. Они нещадно били всех троих, хрипя от ярости, и, хоть те уже давно лежали неподвижно, продолжали топтать их тела.
– Всё, хватит! – раздался приказ барона Кастро.
Они вышли из комнаты не оглядываясь. В каком-то дурмане, шатаясь как пьяные, бессмысленно смеясь, покинули дом. Один из солдат отряда Кастро не без труда оторвал мезузу от дверного косяка и сунул ее за пазуху. Он еще не знал, что` будет умнее – растоптать амулет или взять себе, чтобы защищал. Прикоснуться еще к чему-то в королевском доме никто не посмел.
Те, кто остался снаружи, ждали на палящей жаре. Кастро объявил:
– Дело сделано. Оба мертвы. Ведьма и предатель мертвы.
Вероятно, весть была воспринята с удовлетворением. Но люди его не выказали: не было ни криков, ни ликования. Скорее, все были смущены и озадачены.
– Так, так, – глухо бормотали они, – значит, Фермозе конец.
Пока они пыльной дорогой тащились по жаре назад в Толедо, улетучились полностью их радость и злоба. Стража у ворот спросила:
– Ну как, проверили? Отыскали их?
– Да, – отвечали им, – отыскали. Они мертвы.
– Ну и поделом, – сказали стражники.
Но и они радовались недолго – озлобление улеглось, весь остаток дня они были задумчивы и даже как будто раздосадованы.
Теперь ни у кого и в мыслях не было чинить обиды евреям. Народ добродушно подшучивал над теми, кто отсиживался в иудерии:
– Ну что вы там заперлись на все засовы? Нас боитесь? Поди, все знают, как здорово сражались ваши под Аларкосом. У нас с вами беда общая, вот и надо держаться вместе.
Дон Альфонсо удерживал крепость Калатраву дольше, чем ожидалось. Он получил ранение в плечо, рана была не опасная, но болезненная, и король часто лихорадил. Тем не менее он каждый день сам обходил и объезжал все посты, в полном вооружении взбирался по крутым лестницам на крепостные валы, снова спускался; он досконально проверял все оборонные сооружения. Начальники отрядов внушали ему, что надо наконец пробиваться к столице: мусульмане уже изрядно продвинулись на север и дороги, ведущие в Толедо, были перерезаны. Когда положение стало безнадежным, Альфонсо наконец покинул крепость, чтобы с большей частью гарнизона уйти в Толедо.
Подобная затея требовала осмотрительности и храбрости. Из близких друзей при нем находился только Эстебан Ильян – тяжелораненого архиепископа дона Мартина, а заодно и Бертрана де Борна уже кое-как переправили в Толедо. Альфонсо не показывал вида, до чего мучительно переживает он поражение; решимость, находчивость, быстрый взор – все эти качества по-прежнему были при нем. Но по ночам, оставаясь в палатке наедине с Эстебаном, Альфонсо давал выход своему отчаянию.
– Видел, какой вокруг разор? Теперь я чувствую: они как будто опустошили и сожгли меня самого, это все равно что часть моего существа, моего тела – моя рука или нога.
Он мысленно рисовал себе возвращение в Толедо. Вспоминал спокойное, надменное лицо доньи Леонор, думал о том, сколько скрытого презрения и недовольства увидит он на ее челе, ведь он выехал из Толедо таким гордецом, во главе славного войска, а теперь предстанет пред ее очи покрытый позором. С беспомощной злобой думал он о молчаливом упреке в глазах Иегуды, о его насмешливой почтительности. Представлял себе красноречивое лицо Ракели. Помнится, он обещал бросить к ее ногам Севилью! И где же Севилья? Она не спросит, она встретит его молча – сама нежность и кротость, и ни слова упрека, но на стенах дома будут ехидно поблескивать все эти ее изречения о мире.
Неожиданно его обуял бессмысленный гнев. Дон Мартин был прав, Ракель и впрямь ведьма, это из-за нее он преступно медлил с крещением сына, это она обратила в ложь его внутренний голос. Но отныне с ее чарами покончено. Пусть себе молча извивается как змея, пусть изображает горесть на лице, он все равно принудит Иегуду возвратить ему сына, он окрестит мальчика. А если Ракель не захочет оставаться дольше в Галиане – что ж, двери открыты. «Алафиа – благословение и мир», и скатертью дорога.
Итак, Альфонсо мысленно препирался с Ракелью. А дон Родриг уже был в пути, уже вез ему роковую весть.
Когда Иегуда и Ракель погибли, на дона Родрига нашло странное оцепенение чувств. Рухнуло все, что привязывало его к этому миру: королевство ввергнуто во прах, добрые друзья приняли жестокую кончину, и на нем, канонике Родриге, лежит немалая доля вины: слишком долго позволял он королю идти неправым путем. Сознание собственного поражения, собственного ничтожества угнетало его.
