Будь оно так, ему было бы непристойно сюда врываться. Но Белардо его успокоил.
– Наша повелительница донья Ракель – не христианка, – сообщил он.
Лицо Кастро побагровело. Он досадовал, что мог так обмануться – принять эту притворщицу за знатную даму. Ракель видела – в нем закипает бешенство, и вдруг ей показалось, будто перед ней стоит разъяренный Альфонсо, – да, это было лицо Альфонсо, безобразно искаженное гневом. Но адская личина тут же исчезла, и она увидела Альфонсо лучезарным, прекрасным, таким, каким он был, сражаясь с быком. Нет, она не опозорит своего Альфонсо в эту решительную минуту. Когда люди станут ему рассказывать, как на нее напал этот изверг, они обязательно должны будут прибавить: Ракель ни чуточки не испугалась.
Она медленно поднялась с места, движением девочки и в то же время истинной дамы.
Но встала она не из почтения к свирепому рыцарю, а из почтения к смерти.
И вот ты стоишь выпрямившись, донья Ракель ибн Эзра, Красавица, Фермоза, буревестница Сатаны, наложница Альфонсо Кастильского; ты царевна из рода Давидова, ты мать Иммануила. Милое юное лицо сердечком – оно стало умудреннее прежнего, и если от страха оно побледнело, твоя матово-смуглая кожа скроет этот страх. Твои голубовато-серые глаза – они распахнулись еще шире, они смотрят куда-то вдаль – быть может, в ужасающую пустоту, быть может, в светлое, высокое, желанное нездешнее.
Кастро пытался сообразить, что же теперь делать. Все было совсем не так, как он себе представлял. Он находился в доме короля, а эта женщина, хотя бы и еврейка, была наложницей короля и родила ему бастарда.
Дон Иегуда наконец заговорил. Он хладнокровно обратился к пришельцу по-латыни:
– Кто ты? И что тебе здесь понадобилось?
Кастро пристально смотрел на распроклятого выродка. Этот еврей украл у него кастильо и водворился там, этот еврей виноват в гибели его брата, да вдобавок он носит на груди пластину с гербом Кастилии, а сейчас дерзает говорить с ним учтиво, высокомерно, по-латыни, точно рыцарь с рыцарем. Барон надулся как петух и ответил, мешая арагонские и кастильские слова:
– Я барон Кастро, теперь ты знаешь достаточно, жид.
Иегуда взглянул на него с едва заметной усмешкой, как, бывало, смотрел в лучшую пору своей славы и силы, и любезно заметил:
– Примерно таким я тебя и представлял.
Затем он отвернулся от барона и тотчас забыл о нем. Он смотрел на дочь, впивал в себя ее нежный облик, думал и о внуке, маленьком Иммануиле. Алазара он потерял, и милая дочь тоже покинет этот мир совсем скоро. Еще мгновение-другое – и сам он умрет. Но младенец Иммануил ибн Эзра живет, недосягаемый для врагов.
Ракель тоже думала о сыне. Переделать Альфонсо ей не удалось, но то хорошее, что в нем было, продолжало жить. В ее смятенном сознании уже не как мысль, а как смутное представление всплыл образ мессии, который победит дикое начало, быка, и принесет на землю мир. Ракель видела – отец на нее смотрит. Она ответила ему взглядом и сказала:
– Ты правильно сделал, отец, что спас Иммануила. Наш Иммануил будет жить. Моя душа исполнена благодарности к тебе.
Волна нежности, удовлетворения, гордости прихлынула к сердцу Иегуды. Но тут же схлынула. И вновь его охватил леденящий ужас. У него еще достало сил повернуться лицом к востоку. Он опустил голову, он больше не противился, он ждал, когда обрушится удар. Ему хотелось, чтобы это произошло поскорее.
Кастро не понял того, что молвила Ракель по-еврейски, однако почувствовал: эти двое не боятся его, они потешаются над ним. И дикая ярость уничтожила последние сомнения.
– Что же, никто не хочет расквитаться с этими тварями? – заорал он. – Мы разве затем пришли, чтобы с ними разглагольствовать? – Он извлек меч из ножен, но тотчас вложил его обратно. – Не хочу марать меч собачьей кровью, – произнес он с чудовищным презрением.
Он поднял тяжелый меч в ножнах и точно рассчитанным ударом раскроил череп Иегуде, стоявшему к нему спиной.
Ракель понимала, что они с отцом обречены на гибель. Знание это вошло в ее ум, в ее тело; быстрое воображение выхватывало из сотен сказок сотни картин гибели и складывало их воедино. Но в глубине души она все-таки не верила, что умрет. Даже когда барон Кастро встал прямо перед ними, не верила. Лишь теперь почувствовала она всем своим существом, что Альфонсо не явится, чтобы спасти ее, что через несколько минут она будет мертва, и ее охватил ужас, безграничный, непереносимый ужас. Свет в ее душе потух. От нее осталась одна оболочка, и внутри уже не было ничего, кроме страха. Рот ее невольно приоткрылся, но крик так и не вырвался из стесненной груди.
Все, что совершилось в комнате с балюстрадой, совершилось без всякого шума, в сумрачной, странно приглушенной атмосфере. Когда Кастро сделал шаг к еврею, его мрачные спутники невольно попятились, прижались к стене. Иегуда беззвучно корчился в агонии, слышно было тяжелое дыхание пришедших, да еще журчание фонтана, да еще отдаленные крики толпы, оставшейся у белой ограды.
