В самом деле, как только король предложил ему сан архиепископа, в душе Родрига шевельнулся такой соблазн. Что ж, наверное, недаром король, пускай такое решение далось ему тяжело, избрал осторожнейшего дона Эфраима своим посредником – а теперь он по доброй воле ставит себя в зависимость от него, Родрига, миролюбца и отнюдь не рыцаря. Только внутренне преобразившийся Альфонсо мог добровольно взвалить на себя сию двойную обузу. Все это вселило в душу дона Родрига робкую надежду, блаженное предчувствие: возможно, вопреки его унылым мудрствованиям, в тех ужасных событиях, что совершились за последний год, был свой смысл? Но он боялся поверить этим предчувствиям и ощущениям, он не давал им превратиться в отчетливые мысли, потому что не хотел вновь испытать горькое разочарование.
– У меня даже в мыслях нет опять приниматься за свою хронику, – почти раздраженно отвечал он Мусе. – Ты же знаешь, я уничтожил все материалы, все записи.
– Твоя академия в короткий срок сызнова соберет все нужные материалы, – спокойно заметил Муса. – Пожалуй, и из моих материалов тебе многое пригодится. Я сам охотно займусь подборкой. Впрочем, сохранить с тобой связь будет нелегко, – продолжал он, помрачнев. – Кто знает, в каком уголке земли удастся мне найти пристанище, когда я лишусь твоего покровительства.
Сначала Родриг не сообразил, о чем это он. А поняв, даже немножко рассердился:
– Да как ты мог себе такое вообразить? Само собой разумеется, ты вместе со мной поедешь в Сигуэнсу.
Муса просиял. Однако, следуя правилам мусульманской учтивости, он считал своим долгом немного поломаться.
– Не кажется ли тебе, что я буду смотреться несколько странно во дворце епископа Сигуэнсы? Обрезанный домочадец вызовет недоумение многих из тех, кто окажется под твоим епископским жезлом.
– Ну и пусть недоумевают! – коротко и решительно ответил Родриг.
Муса, на уродливом лице которого все еще светилась счастливая улыбка, счел нужным добавить:
– Вынужден обратить твое внимание еще и на то, что отныне тебе нелегко будет уживаться со мной. Я не дам тебе ни минуты покоя, пока ты снова не засядешь за свою хронику.
Итак, пока они оставались в Толедо, Муса то и дело подзадоривал друга и втягивал его в пространные историко-философские споры. Он стоял у столика-пюпитра, что-то царапая, и рассуждал, полуобернувшись:
– Не случайно мы, мусульмане, так и не взяли Толедо, хоть город был почти у нас в руках. Великая пора нашего могущества, к сожалению, миновала, и внутренние распри, заставившие халифа отступить накануне полной победы, еще дадут о себе знать. Это так же неоспоримо, как математические законы аль-Хорезми. Мусульманская мировая держава, сколь бы мощной она ни выглядела, уже состарилась. Она шатается.
Как и ожидал Муса, Родриг клюнул на эту приманку и заспорил:
– Как? Ваше время миновало, утверждаешь ты! Но ведь вы победили! Наше войско уничтожено, ваши границы придвинулись вплотную к Толедо, наш гордый дон Альфонсо платит вам дань. – Каноник горячился все пуще. – Это надо же! Господство мусульман идет на спад, а не на подъем! Великое время мусульманской державы прошло! Трижды за текущее столетие выступали мы против вас с таким войском, равного которому еще не видел мир. До пятисот тысяч христианских рыцарей полегло в крестовых походах, а прочего христианского люда и вообще немерено! А что уж говорить о моровом поветрии, о нищете и бедах, принесенных в христианские страны! Но Святой град еще и поныне в ваших руках, как и сто лет назад. А послушать тебя, ваше владычество шатается!
Муса вежливо возразил:
