– Возможно, со временем еще объявится кто-нибудь, кто станет утверждать, будто он и есть исчезнувший младенец. Не советую тебе, государь, обращать внимание на подобные толки. Скорее всего, это будет обман. Доверь дело нашей общине, и мы постараемся выяснить правду, не прибавляй ко всем прочим твоим заботам еще и эту. Довольствуйся тем, что имеешь. У тебя, дон Альфонсо, пригожие дочери, благородные инфанты, которые в свое время станут великими королевами. Внуки твои воссядут на испанские престолы и, с помощью Господней, объединят государства нашего полуострова. – В заключение своей речи Эфраим выразился темно, однако король его понял. – Дон Иегуда ибн Эзра мертв, его сын и дочь тоже мертвы. Если кто-то из их рода и уцелел – так только его внук. Дон Иегуда отрекся от ислама и возвратился в иудейство, в веру своих отцов, и таково его завещание.
Дон Альфонсо сознавал все последствия, какие проистекали из его решения поручить Эфраиму, еврею и купцу, путем переговоров закончить войну, в которую он, Альфонсо, ввязался так неудачно. Он отказался от своей рыцарской опрометчивости, распрощался с Бертраном, покончил с прошлым, с молодостью. Он не жалел о том и все же почти физически ощущал отречение, пустоту.
Путь, на который он ныне вступил, не манил загадочными развилками, прихотливыми поворотами, не уводил в мерцающие голубые дали – трезвый и будничный путь неуклонно вел к серьезной, положительной цели. Но, однажды вступив на этот путь, он, Альфонсо, должен пройти его до конца. Он сам наложит на себя цепи, дабы горький мир, который ему придется подписать, вновь не разлетелся в прах ради сладостных авантюр, геройских подвигов.
Он не спал целую ночь. Взвешивал, отбрасывал, снова взвешивал, принимал решение, снова отбрасывал.
И все-таки решился.
С едва приметной улыбкой он открыл дону Родригу свои намерения: епископства в Авиле, Сеговии и Сигуэнсе остались без владык, пора назначить новых епископов, и в Сигуэнсу он решил отрядить дона Родрига.
Родриг был обескуражен этим сообщением.
– Хочешь избавиться от докучных назиданий? – спросил он.
Альфонсо улыбнулся шире, в чертах его лица промелькнуло прежнее, давно исчезнувшее мальчишеское обаяние и лукавство.
– На сей раз твои подозрения несправедливы, мой досточтимый отец, – сказал он. – Я не собираюсь от тебя избавляться. Напротив, рассчитываю приблизить тебя к себе. Однако, если я не путаю, ваши церковные законы не дозволяют, чтобы каноник непосредственно, без промежуточной ступени, был возведен на престол архиепископа Толедского.
Чувства и мысли каноника пришли в смятение. Альфонсо хочет сделать его примасом Испании! Предположим, он, Родриг, способен подать добрый совет, но о таком возвышении он, скромный человек, даже не мечтал; его крайне удивило, что у дона Мартина перед смертью могли возникнуть подобные опасения. Значит, отныне ему придется помогать королю не только советом и суждением, он должен будет распоряжаться огромными доходами, его слово будет иметь вес, если дело коснется войны или мира. Родриг был как громом поражен. То, что ему уготовано, это и благодать, и милость, и тяжкое бремя.
Альфонсо видел, как чувства сменяются на лице каноника. Полушутя-полусерьезно он сказал:
– И тем не менее на несколько месяцев нам придется расстаться, ты уедешь в Сигуэнсу. Торговаться со Святейшим отцом не так-то легко, и я не скоро сумею убедить его, чтобы он дал тебе архиепископский паллий. Но я не пожалею усилий и в конце концов добьюсь своего. Хочу, чтобы ты был вторым человеком в государстве после меня, – продолжал он с мальчишеским задором. – Правда, это по твоей вине мы отменили испанское летоисчисление, и все-таки я хочу, чтобы ты стал примасом Испании.
Муса, узнав о таком обороте дел, был немало озадачен. Родриг уедет в Сигуэнсу! А он, Муса, останется в Толедо, где мусульман сегодня не слишком любят, – и каково-то придется ему без покровительства каноника? Значит, впереди опять ненадежное существование без друзей, без дома. До чего же скудным и безрадостным будет последний отрезок его жизни!
Однако собственная печаль не заслонила для мудрого Мусы, так хорошо знавшего людей, благие последствия, какие сулила эта перемена канонику, и он нашел теплые, участливые слова.
– Многочисленные занятия, ожидающие тебя на новом месте, – молвил он, – быстро изгонят твою ацедию – унылые раздумья, которым ты предавался в последние месяцы. Ты будешь принимать решения и вершить дела, от которых зависят судьбы множества людей. Я очень надеюсь, что новые труды, – продолжал он взволнованно, – побудят тебя снова взяться за твою хронику. Да, мой достойнейший друг, – добавил он с живой и задумчивой улыбкой, – тот, кто творит историю, должен испытывать сильнейший соблазн
