Заиграла первая композиция альбома под названием «Неправильный выбор». Бакстер написал ее, когда они с ребятами, как отшельники, поселились в домике на берегу моря на острове Дофуски. Начиналась песня с короткой джазовой импровизации на гитаре. Потом вступали барабанщик, бас-гитарист и клавишник. Ритм выворачивал душу наизнанку. Бакстеру нравилось играть с парнями, потому что никто лучше них не мог подстроиться под ударные, создавая, когда он пел, особую атмосферу расслабленности и доверия, словно весь мир у их ног и спешить некуда.
А потом Бакстер услышал собственный голос. «Ошибок череда… несбывшихся надежд, и вот уже сомнения одолевают душу».
Его охватила тоска, такая же глубокая и болезненная, как скорбь по Софии, но сейчас сквозь грусть пробивалась искорка света. Бакстер вновь ощутил душевный трепет, который всегда испытывал, играя с парнями. Они, молодые и полные надежд, вкладывали в музыку всю душу. Черт, золотые были времена, и он их ни на что не променяет.
С чего Бакстер вообще решил, что в его бедах виновата музыка? София ни разу не заикнулась, что он должен уйти из группы. Он просто выдумал себе чувство вины. А что, если все три года он ошибался? Музыканты группы «Кактус роуд» знали свое дело. Сейчас, слушая композицию, когда-то написанную им и его братьями, Бакстер понимал, что они с ребятами нашли в музыке свое истинное призвание.
Через десять минут перед глазами возник маленький сонный городишко, спрятанный в долине среди зубчатых гор. Церковная башня, увенчанная гигантским крестом, сияла в лунном свете. Проехали через центр города, мимо церкви, и продолжили путь по проселочной дороге, уходящей в каньон. Скоро они добрались до ряда встроенных в скалы домов. Альма припарковалась на пустыре, заставленном машинами, и друзья влились в поток людей, направлявшихся к вершине скалы через заросли кактусов и оливковых деревьев.
Ярко освещенная лестница с деревянными перилами вела под землю. Снизу доносились громкие голоса, смех, звон бокалов и запах сырости. Спустившись на три уровня, они попали в большую пещеру, где нарядно одетые испанцы сидели при свечах за столиками, заставленными закусками и кувшинами с сангрией и вином. Распорядитель зала поинтересовался, на чье имя бронь, и провел их к четырехместному столику в трех метрах от сцены, на которой в ожидании артистов стояли четыре стула и гитара.
Бакстер в жизни ничего подобного не видел и пребывал в таком замешательстве, что не мог вымолвить ни слова. Винсенте попросил принести сангрию. Бакстер посмотрел на Альму и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.
– Неплохо, правда?
– А я еще отказывался ехать…
Она коснулась его руки.
– Я заставила бы тебя в любом случае, даже если пришлось бы тащить силком.
Бакстер до сих пор испытывал угрызения совести, что поехал без Мии. Понятно, что он оставлял ее дома и раньше под присмотром соседки, но тогда он уезжал по работе. Еще ни разу за три года, с тех пор как умерла София, он не оставлял дочку одну, чтобы самому весело провести время.
Они пили сангрию, ели перцы
Где-то через час по залу прокатилась волна оживления. Взгляды гостей устремились на щеголевато одетого мужчину, который проворно обошел столы и по ступенькам поднялся на сцену. Раздались аплодисменты. Бакстер сразу догадался, что это Хавьер Мартин, и развернул свой стул в его сторону. А когда-то точно так же на сцену выходил он сам.
Черные брюки, начищенные до блеска черные ботинки с кисточками серебристого цвета, длинный серый пиджак, накинутый поверх черной рубашки с расстегнутыми на груди пуговицами, из-под ее ворота поблескивала тонкая золотая цепочка… Бакстер вспомнил свой собственный сценический костюм, состоявший из поношенных ковбойских сапог, голубых джинсов и классической рубашки с пуговицами от горла до низа, рукава которой он закатывал до локтей.
Когда шум утих, Мартин приветствовал публику, сказав несколько слов по-испански, подключил гитару и настроил микрофон. В том, что артист обладал
