Глеб был непривычно возбужден и радовался как дитя, а Маша буквально купалась в его внимании, забыв обо всех невзгодах и пребывая в настоящем моменте. Она опьянела от всеобщего приподнятого настроения и бокала вина. В такие минуты она казалась себе легкой, привлекательной, без труда знала, что сказать, чтобы это было интересно всем, и все было по плечу, и не было неразрешимых дилемм. А Глеб какой сегодня особенно красивый, ловкий, обворожительный! И глаза блестят таким манящим и родным блеском, что хочется любоваться им и как-то поддерживать его внутренний задор.
Анекдоты и воспоминания били фонтаном, животы устали от смеха и яств, а Маше все сильнее хотелось спокойной откровенной беседы с другом, она с трудом понимала себя и людей, вопросы все чаще оставались без ответов, и поэтому все вернее терялся смысл всего, что с ней происходило. В такие дни, когда на нее накатывала меланхолия, Глеб всегда помогал разобраться, взглянуть на все со стороны, собраться с силами и жить дальше. Вот он, среди всех друзей, которые, как ей сейчас казалось, выполняли здесь эпизодические роли, создавали массовку, такой свой, и этот вечер, и эти темные кроны, и эти дрова, изрыгающие пламя, и веселый ритм сердца — все сейчас было вокруг него, для него и благодаря ему. Ей вдруг захотелось обнять его, но нарушать гармонию, вдруг вскакивая и мешая ему играть, не хотелось. Они и так вели диалог глазами и жестами, посылая друг другу только им понятные сигналы, поддерживая друг друга в состоянии радости.
Только поздним вечером, когда все устали и стали расходиться, Глеб отправился провожать Машу домой. Она взяла его под руку, прижалась в поисках тепла и понимания и все говорила, говорила, выговариваясь наконец за весь тот период, в который они не виделись, и приходилось путаться в собственных заблуждениях без шанса найти выход. Маша рассказывала Глебу про детей, чьи беды болью откликались внутри нее, про гнилую систему в детском саду, свое бессилие, затем перешла к рассказу о том, как ей надоело отсутствие перемен и почему она сегодня так переоделась. Затем рассказала о цыганке в электричке.
Глеб слушал внимательно и часто хмурился: ему так хотелось защитить Машу от всех напастей! После рассказа о цыганке он резко произнес:
— Глупости все это! Сбывается лишь то, во что ты веришь! Мне мама говорила: хорошие гадалки никогда не делают плохих предсказаний, чтоб не перевесить чашу весов, на которой лежит исполнение. А все дело в вере человеческой! Она все реализует.
Ему вдруг стала невыносима мысль о том, что в Машиной жизни может появиться мужчина! Он начинал понимать свои чувства к ней, угадывать в ней желанную женщину, а не только друга.
— Однако надо согласиться насчет обиженной маленькой девочки. И как она это угадала? Цыгане — настоящие психологи! — продолжил он.
— Но это же чушь! Какая еще девочка? — выпалила Маша.
— Ты! Девочка, которая так много плакала, — ответил Глеб. — Твоя мама…
— Как это я?.. Подожди, а ведь и точно… Она сказала, что я беру на себя ошибки родителей…
— Твоя мать была жестока по отношению к тебе всю твою маленькую жизнь, а теперь ты жалеешь всех детей. Ты хочешь искупить ее вину перед тобой же! Или думаешь, что ты действительно получала по заслугам, и до сих пор наказываешь себя — по инерции.
— О боже, а ведь и правда! Мне так тяжело на этой работе, как будто я отбываю повинность! Как будто отрабатываю долги. Все эти дети для меня как маленькие беззащитные жертвы! Их никто никогда не спрашивает, чего они хотят, и в большинстве случаев насильно принуждают что-то делать, рассказывая о том, что это для их же блага, из них лепят то, что хотят получить на выходе, не заботясь об их свободной душе.
— Они кажутся тебе жертвами, потому что жертвой была ты… А с этими детьми, скорее всего, все хорошо, и большинство из них наверняка не чувствует того, что чувствовала ты.
— Я не все помню… И что-то кажется нереальным, будто привиделось… Смутно припоминаю, как я лежала в ванне с водой, а мама хлестала меня по щекам, выкрикивая: «Сука! Мерзавка!», — и кровью из моего носа было забрызгано все вокруг… Разве так могло быть?! Ведь это моя мама!
— Это все было ужасно, Маша. А мне как-то в детстве приснилось, что твоя мать душит меня подушкой… Помнишь, как она запрещала тебе дружить со мной? И мне она тоже высказывала, что я пустое место, никчемный ребенок. Она никогда не хотела, чтобы кто-то был слишком близок тебе, оказывал поддержку и помощь, потому что тогда пришлось бы признать, что ты нуждаешься в помощи. Что
