Положим, сон он сон и есть. Всякое присниться может. Только тема нашей с профессором Рукавишниковым работы – частью планируемой, а частью уже проведенной, звучала как “Сновидение как способ ментальной связи высокоорганизованных особей путем активизации специфических отделов нервной системы”. Проще говоря, в ряде случаев сны – это естественное телевидение человека (а, может, и других существ с достаточно развитой нервной системой). Иногда связь односторонняя, иногда двухсторонняя или даже многосторонняя. Только исследования показали, что до телевидения большинству, в общем-то, далеко. Даже до чёрно-белого. Да и радио не близко. Скорее, это опыты Александра Попова, который фиксировал грозовые разряды особым приборчиком. То ли мозги у человечества не доросли, то ли мы ими как следует пользоваться не научились. А то есть ещё теория, которую особенно поддерживал профессор Рукавишников, что способностью этой – получать информацию во сне – в самой примитивной форме – наделены пять процентов населения, чего вполне довольно, иначе ментальный эфир просто засорится. Если эти пять процентов принять за сто, то особливые пять процентов этой сотни видят вещие сны часто, а если опять особливцев принять за сто, то ещё пять процентов от пяти процентов – могут достоверно отличить сон вещий от ерунды. Ну, и верхушка скалы, пять процентов из предыдущей ступени, где-то два-три человека на миллион в общей сложности – могут этими способностями рационально пользоваться. А могут и не пользоваться, если не хотят сгореть на костре или провести остаток жизни в закрытых лабораториях спецслужб. Потому мы с профессором тему даже и не заявляли. Думали, на третьем курсе успеем. И то бочком, применительно к собакам. Я, если честно, был более подопытной крыской, нежели умом, честью и совестью науки, но вместе мы составляли тандем. Недолговечный, увы. Порой я думал, что неплохо бы и в самом деле на пару лет в спецлаборатории поработать, изучить возможности сна по косточкам, но потом желание исчезало. Кто ж крысу выпустит, тем более живую? Нет, не хотелось, чтобы мой мозг в качестве препарата демонстрировали на всяких закрытых докладах, указывая, что вон они, огромные пирамидальные клетки, ответственные за сновиденческую связь.
Помимо собственно сновидений, были и иные эффекты, но слабые. Может, я один из миллиона по сновидениям, один из тысячи по внушениям и один из десяти по угадыванию злодеев в детектиных сериалах. Ну, в хорошие руки крымской бабушки попал. И с Федором Федоровичем в каком-никаком, а родстве, что подтверждает предположение о генетическом характере феномена.
Все теории отошли на третий план. Или ещё дальше. Теперь иначе. Либо под веник мышкой спрятаться, либо летать вольным филином. По ночам. Бесшумно. Чтобы никто не увидел. Делать то, что хочу. По большому счету хочу, а не эскимо на палочке, «Мерседес» или даже «Мерседес» с мигалкой.
Да знаю, чего хочу. «Счастья для всех даром» и так далее. И знаю, что это невозможно. «Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Что делать, я был литературным подростком. Не очень долго, но был. Из всех романтических героев мне более других нравились капитан Немо, инженер Гарин и Арамис. А больше всех – Ленин. Первые-то выдуманные, а Ленин настоящий, хотя как бы и нет. То в закоулках школы находил я стенгазеты и стенды, посвященные Ленину, то в старых учебниках, сваленных в подвалах – учебники, где Ленина называли величайшим человеком в истории, потому что он уничтожил капитализм, строй, при которых заработки тысяч присваивали единицы. Причем слащавые книжечки о родном и близком вызывали у меня неприязнь, как от меда, подслащенного сахарином. Куда интереснее были реалистические биографии, но и они – ни одна – не отвечали на тайну – как? С чего бы это вдруг люди поверили заурядному помощнику адвоката, который ни в суде не блистал: ярких дел за ним так и не нашли, всё больше повседневная бытовуха типа покражи портков мещанкой Гореступовой у мастерового Пичугина. Защищал Ленин, ясное дело, мастерового, и защитил, но выше этого уровня так и не поднялся. Брат государственного висельника, не лучшая аттестация в суде. А вот партию создал как будто из ничего. Ни положения, ни денег, ни личной известности. Разве что брат государственного висельника? Пожалуй, на висельника все и клюнули: этот не подведёт, не предаст, из одного стручка, родная кровь – недаром в ленинской партии было много людей из народов, ценящих кровные связи и кровную месть.
Потом место Ленина в моем подростковом пантеоне сменил Савинков. Мне и самому хотелось быть человеком действия, рисковать собственной жизнью, а не жизнями других. Тоже прошло. Нарисковался до рвоты.
