Сноровкой я похвастаться не могу, и потому, спускаясь в лабиринт, беру с собой шестиствольный пеппербокс и двуствольное ружье с дробью, изготовленной по формуле Навь-Города, сопровождающий же меня казак Осип предпочитает саблю, коей владеет мастерски. Впрочем, ни его, ни мое мастерство применения не имело: мы видели лишь следы монструозий, но не их самих. Возможно и потому, что не спускались ниже шестого уровня, а возможно и потому, что существа тьмы не любят света масляных ламп, которые мы, наподобие лондонских полисменов, берём с собой, спускаясь во чрево.
Но то, что мы обследовали, составляет лишь мизерную часть обширной страны, скрытой до сей поры от человечества наземного. Когда прошло разделение? В соседней губернии в имении Костенки есть пещеры, где первобытные люди жили тысячелетия тому назад, быть может, десятки тысяч лет. Хозяин имения не спешит предавать находки огласке, хотя ещё Петр Великий краем уха слышал о гигантских костях, которые при оползнях выходят наружу, повелел достать их и перевести в Санкт-Петербург, но за множеством более важных дел, а более из-за истощения казны, до конца не довёл.
Само пребывание на земле, близкой к Навь-Городу, действует на меня плодотворно, возможно, именно это является истинной причиной, что я держу при себе как можно меньше слуг, не желая, чтобы поползла молва о чудесном месте. Так, я прекрасно вижу при свете звезд, слух обострился до совиного, я способен не спать по трое суток кряду без малейшего ущерба для здоровья и, кажется, ощущать то, что трезвый ум считает мистикой. Пришло это не сразу, а спустя год после того, как я поселился здесь, и поначалу выражалось в малой степени, но сейчас, когда счет идет на десятилетия, я нахожусь в отменном здравии – за исключением малого…
Тут буквы опять стали складываться в слова непонятные. Сеанс легкого чтения завершился. Хорошего понемножку.
Что ж. Я поместил дневник в стол, рядом со своим, пустым.
Потом взял револьвер. Ага, должно быть, тут пули, золотые с серебром. Ну-ну. Хорошо бы сердечник из обедненного урана сделать, что б уж стрелять, так стрелять. Хотя Федор Федорович и сам способен был дойти до такой мысли и воплотить её в изделие. Если не уран, то вольфрам. Для бронебойности: мне почему-то казалось, что среди монструозий есть твари, покрытые хитиновыми панцирями, аки крабы, и мягкая золотая пуля их просто не пробьет.
Поскольку спускаться на нижние уровни прямо сейчас я не собирался, то и револьвер убрал в стол.
А тут и Войкович вернулся – шум автомобиля я услышал, как только тот выехал из рощи. Возможно, тоже обострение органов чувств? А я не то, что года, недели не пожил здесь. Три дня неполных. Приехал шестнадцатого августа, а сегодня восемнадцатое.
Я сидел, думал, пока по дому не прозвенел тихий гонг (если гонгу вообще положено быть тихим): господа, время обедать.
Обедать я хотел.
Икры мне досталось с чайную ложечку. Маленькую чайную ложечку. Икра была размазана по бутерброду со сливочным маслом, и был тот бутерброд не больше листка земляники. Зато была тарелка крапивных щей (думаю, где-то рядом специально разводят крапиву, потому что натуральная в августе стара), блюдце отварной цветной капусты, две вареные картофелины, каждая со сливу, две большие столовые ложки печёной свёклы и стакан свежевыжатого морковного сока. Смешанная диета. Немного животных продуктов и чуть больше растительных. Именно так следует питаться на пороге тридцатилетия, если нет желания переходить в другую весовую категорию. И для мозгов полезно: обилие витаминов группы Б, находящихся в растениях, стимулируют защитные силы разума.
А Влад ел икру столовой ложкой, все сто пятьдесят грамм (я не взвешивал, но взгляд официанта не даст соврать). Борщ украинский с пампушками. Яичницу из двух яиц и трех помидоров. И стакан сухого виноградного вина. Все лучшее – гостю.
Я не возражал, полагая, что диета моя оптимальна в данном состоянии. А Влад поначалу оторопел, стал говорить, что столько не съест, один перевод продуктов, но – съел. Не за пять минут, даже не за десять. Пятьдесят восемь минут длился обед. Светские разговоры, птичий щебет за окном, игра солнечных лучей на посуде, люстре, полировке мебели.
Светские разговоры были самые немудреные: о погоде, о том, почему на мобильнике одна черточка, и та куда-то пропадает, есть ли в доме вай-фай. Я вежливо отвечал, что в середине девятнадцатого века никаких вай-фаев нет, но при необходимости мы что-нибудь придумаем, поставим спутниковый Интернет или просто поедем в район, тут езды всего-то полтора часа в оба конца или чуть больше. А, собственно, зачем нам вай-фай? Письмо можно и от руки написать, при свете свечи, почту получать в Кунгуевке по вторникам и пятницам, вот как раз сегодня была почта, любезный Владимир Васильевич как раз съездил в Кунгуевку. Нет ли нам писем?
