– Да, хорошо живешь. И птица… Где-то её видел… Или читал? Точно, “Бронзовая птица”!
– Что за бронзовая птица?
– Книга. Детская. Советских времен.
– Я вырос при капитализме, извини.
– Книга от этого хуже не стала.
– Ну, и о чем же книга?
– О пионерах и комсомольцах, о чем же ещё. Но сюжет классный. Дело происходит в усадьбе какого-то графа, фамильный герб которого – орел-халзан. Ну, и статуя птицы стоит в мезонине, вот как у тебя. Там много чего – и таинственное убийство, и клады, и зловещий призрак графа, который, держа отрубленную голову в руках, смущает селян. Но комсомольцы его, ясен пень, разоблачили, а клад отдали милиции.
Он походил вокруг птицы.
– Прямо будто отсюда списано.
– Почему нет? Тут прежде музей был, люди ездили, смотрели.
– Да вряд ли. В книге усадьба где-то под Москвой, комсомольцы постоянно гонцов посылают, родителей трясти насчет еды, время-то – только гражданская кончилась. За день оборачиваются. Да, там внутри птицы тайник. Нужно одновременно на оба глаза надавить, голова откинется, а внутри потайное место.
– И что был в тайнике?
– Карта, показывающая, где зарыты сокровища.
– Будет время, проверю, – сказал я. Влад понял, прыть поумерил и стал вести себя, как сержант в гостях у капитана – чинно, благородно, руки по швам, а не то, чтобы статуям в глаза тыкать.
– Как твое самочувствие?
– Продолжает быть хорошим, – и он постучал по столу. – А ты писателем быть не хочешь? Пишущая машинка есть, вид из окна отличный, и на службу ходить не нужно. Сиди и пиши.
– Я подумаю, – сказал я. – Дай мне пару часов, и мы пройдемся по окрестностям. А сейчас, если не трудно, пришли ко мне Войковича. И спасибо за кофе.
Вот так. Доброжелательность само собой, но и дистанцию держать нужно, и чем скорее Влад это почувствует – а уж я постараюсь, чтобы процесс не затянулся – тем лучше. И дело не в том, что я вдруг стал владельцем поместья, а он – преследуемый кредиторами бедняк. Будь наоборот, нужда в дистанции была бы ещё больше. Мы вполне может жить здесь месяцами, даже годами, но для этого нужны четкие правила, и первое из них – не докучать друг другу без нужды. У меня ведь и в самом деле дел непочатый край. Ничего, появятся дела у Влада – а я на это рассчитываю – всё пойдет естественнее.
– И ещё, – громко сказал я спускающемуся по лестнице Владу. – Как графа того звали?
– Вроде Карагаев, товарищ барин, – ответил Влад.
Однако. Впрочем, Карагаев – лицо историческое, отчего бы и не вставить его в книгу. А имений у графа могло быть несколько, в разных губерниях. Как у Тургенева.
Пришел Войкович.
– Вот что, Владимир Васильевич. У меня гостит товарищ, не исключено, что я приглашу ещё двух-трех друзей.
– Разумеется, – сказал Войкович, – как пожелаете.
– Не будет ли это для вас с Анной Егоровной в тягость? Чтобы не снижать, так сказать, стандартов, вы, быть может, возьмете себе помощников. Это возможно?
– Это возможно, и это практикуется. Когда к Федору Федоровичу съезжались гости, мы всегда добирали людей.
– И где же вы их брали?
– А рядом, в Кунгуевке. Кунгуевка она сейчас, переименована ещё по высочайшему повелению Николая Первого как знак немилости. А до того это была Карагаевка. Собственностью графа она, разумеется, осталась и после переименования. Там и жили крестьяне, как дворовые, так и оброчные.
– Крепостные?
– Вольную граф Карагаев дал своим крестьянам сразу после победы над Наполеоном, считая, что это меньшее, что он может сделать для них. Открепились, правда, не все.
– Почему?
– Крепостное право отчасти напоминает колхозный строй, собственно, создание колхозов и было реставрацией крепостного права в условиях социализма. А колхозы бывали разные. Если председатель крепкий, и люди не бездельники, жили хорошо – клуб, школа, больница, потом и пенсия.
