Вопрос в том, насколько возможно контролировать ментальную связь. Но если и возможно, где контролёров взять? По нашим с профессором Рукавишниковым прикидкам, людей моего типа и моего уровня в стране человек сто, а выше моего уровня и вовсе человек пять. Гипотетический контролер должен быть выше моего уровня. То есть нужно отыскать пять человек, развить в них способности – и посадить в чёрный кабинет на прослушивание? Вряд ли. Опять же, побочные действия в виде носовых кровотечений скажутся на сроках службы. Разве что держать в заточении, как расходный материал? Но где его взять, столько расходного материала, да ещё чтобы качественного, если менталист – или ментамен? ридер? – встречается немногим чаще, нежели лягушки на Луне?
Это как травить недруга ядом за двадцать миллионов долларов. Ну, одного можно – чтобы боялись. А если их тысяча? Самого обыкновенного мужичка с топором хватит: отрубят голову, всего и делов-то. Загасить ментоспособности повальным использованием мобильников, когда человек добровольно и за свои деньги разрушает собственные способности, принося при этом прибыль и опсосам, и производителям гаджетов, и государству, получающему свою долю в виде налогов – разве не умно? И потому из ста человек, о которых мы размышляли с профессором, реально пользуются своими способностями лишь малая часть и в малой степени. Насколько малой? Да ведь и я сам из них: иногда и по чуть-чуть.
Надо развивать способности. Пусть по телефону звонят другие. И да, неплохо бы всеволновой приемник купить, чтобы и полицейское радио слушать. Сам, конечно, не буду, а поручу… да вот Владу и поручу.
С такими мыслями я и уснул.
Я в Париже. Нет, я не вижу Эйфелевой башни или реки с табличкой “Сена” и книжными лотками вдоль набережной, но точно знаю – это Париж.
Я внутри кафе. На окнах плотные шторы – светомаскировка. Между окнами – зеркала, в одном из которых отражаюсь я. Только это не совсем я, а господин в черном костюме и с бабочкой, лет пятидесяти, склонный к полноте. Передо мной – шахматная доска с расставленной позицией.
Подходит кельнер, и я заказываю ему чашку кофе и рюмку арманьяка. Говорю по-французски, хотя наяву во французском совсем не силен. Это не первая чашка и не первая рюмка за сегодняшний вечер.
Кофе скверный, арманьяк хорош.
Открывается дверь, входят трое: офицер и двое рядовых. Немецкая, знакомая по кинофильмам, форма. У рядовых – автоматы, у офицера – пистолет в кобуре. Ничего удивительного: во сне идёт одна тысяча девятьсот сорок третий год.
Офицер подходит ко мне:
– Герр доктор, вы готовы?
– Я готов. А вы?
– Разумеется. У каждого по два фонаря плюс по паре запасных батареек.
– Я думал, вас будет больше.
– Я тоже. Но начальство считает иначе. Вот если мы предоставим доказательства, можно рассчитывать на большую операцию. А в разведку ротами не ходят.
– Французы?
– Двое ажанов у входа с приказом никого не впускать.
– Что ж, тогда приступим, – я поднимаюсь. Официант ведет нас на кухню, оттуда – крутая лестница вниз. Подвал. Второй подвал. Толстая дверь. Большим ключом он отпирает её, и мы, спустясь ещё на двадцать ступенек, оказываемся в катакомбах. Вдоль стен встречаются кучки человеческих костей. Черепа отдельно, небольшими пирамидками. Некоторые – на стеллажах, но чем дольше, тем стеллажи реже.
– Мне говорили, их здесь миллионы – говорит офицер, направляя луч фонаря на очередную пирамидку.
– Так и есть, – подтверждаю я. – Но свободного места предостаточно.
– Ведите, доктор, – говорит офицер, доставая из кобуры “парабеллум”. Солдат протягивает мне штык-нож. Я отказываюсь, похлопывая себя по карману пиджака.
Идём вперед. На голос. Голос этот слышу только я. В шаге позади офицер, светит фонарём с широким лучом. У одного солдата в руках автомат наготове, второй с мелом в одной руке и фонарем в другой, пишет на стене числа по порядку через каждые десять шагов и рисуя стрелку острием назад. Лабиринт сложный, легко потеряться. Не со мной, конечно, но вдруг обратный путь придется делать без меня? Один, два, сорок пять, сорок девять.
Идем медленно, кругом тишина, воздух тяжелый. Костяной, хотя костей стало меньше.
Сто семнадцать сто восемнадцать.
Иногда пробегают крысы, но чем дальше мы идем, тем их меньше. С едой в катакомбах не очень, а там, где нет еды, крысам делать нечего.
Двести тринадцать, двести четырнадцать…
– Мы приближаемся, – говорю я.
Ещё три десятка шагов, и лейтенант сказал:
– Запах…
Да, запах изменился. Прежде была смерть древняя, сейчас же – свежая. Так пахнет на полевом кладбище спустя неделю после большой битвы.
Поворот налево. Ещё десять шагов. Ещё… С каждым шагом трупный запах становился сильнее.
– Мы пришли, – сказал я, указывая на лаз с правой стороны, уходящий вниз. Лейтенант посветил.
Лаз узкий, без ступеней. То тут, то там следы крови. И старой, и не очень старой. Вчерашней.
– Вы полагаете, что штурмбаненфюрер Леннарт… там, внизу, герр доктор?
– Внизу логово. Вурдалаки ревностно относятся к границам своих владений.
