И если Леннарт сбился с пути по дороге в ваш бункер, да даже не сбился, а просто шёл один, то он мог стать добычей. Судя по всему, стал.
– А эти… вурдалаки тоже внизу?
– Сейчас ночь, а ночью они активны. Рыщут по галереям, поднимаются вверх, выходят на улицы Парижа и предместий, подстерегая в темных закоулках одиноких прохожих. Так что нет, в логове их сейчас нет.
– Штольц, Гейдрих – вперёд, – скомандовал лейтенант.
Гейдрих – однофамилец? родственник? – аккуратно нарисовал над лазом стрелочку, завернул мелок в бумагу и положил в кармашек мундира, после чего, сняв автомат, привел его в боеготовность и, согнувшись, полез в лаз, держа автомат в одной руке и фонарь – в другой. За ним двинулся и Штольц.
Через минуту кто-то, Штольц или Гейдрих, крикнули:
– Мы на месте. Это ад. Кухня дьявола.
– Ждите меня, ничего не трогайте, – сказал лейтенант и повернулся ко мне.
– Герр доктор, вы со мной?
– Я останусь здесь. Защищать тылы.
– Хорошо, – и лейтенант пошёл к своим солдатам.
Четверть часа спустя все трое вылезли из катакомбы. Молчаливые, бледные, испуганные.
Я достал из кармана фляжку, небольшую, на две унции.
– Это спирт, пейте осторожно.
Лейтенант сделал глоток, передал фляжку Гейдриху, а Штольц допил остатки.
Ложбинка была невелика, но человека скрывала с ручками. А в длину метров сто. Тоже немало.
Здесь мы устроили стрельбище. Постреляли, приноравливаясь к новому оружию, а теперь чистили его на раскладном столике. Вернее, я стоял в сторонке, а чистил Влад, заверив, что ему это необходимо, что он соскучился по оружию, да и руку приучить к “маузеру” не помешает. “Маузер” не “Макаров”, разобрать и собрать его запросто не получается.
Пусть. Он оружие любит и ценит много больше моего, и возня с железками его радует. А радость – хорошее лекарство.
Я вытащил вату из ушей.
– Этот пистолет создан в те времена, когда ставку делали на меткость. Ганфайтеры, пистолерос, ворошиловские стрелки, наконец, – разглагольствовал Влад, а руки тем временем работали. – Идеалом было соотношение один патрон – один враг. Понятно, до идеала дотянуть было трудно, но старались. А уж если за патроны из своего кармана платишь, как охотники, ещё и экономический стимул. А потом пошло-поехало: во время второй мировой войны амеры на одного убитого врага тратили двадцать тысяч патронов, а во время войны в Заливе – сто двадцать, опять же тысяч. Это ж как стрелять нужно, чтобы из ста двадцати тысяч выстрелов уложить только одного врага!
Да, за сегодняшнюю стрельбу Владу поставили бы “весьма похвально”. Он сто патронов использовал, а я – только три, и решил, что с меня хватит. Главное, что пули легли туда, куда я хотел. Тройка, семерка, туз. Я и до стрельбы знал, что так будет, но никогда не мешает проверить предчувствия практикой. Выстрелил три раза, положил пистолет на столик и отошёл в сторонку, чтобы не так били по ушам выстрелы, а в нос – пороховые газы. Тут хоть и ложбинка, а ветерок тянул, вот я и стал с наветренной стороны. В ушах, понятно, вата.
За то время, что я провел в усадьбе – а какое время, приехал в среду, сегодня воскресенье – и слух, и нюх, и зрение обострились, я даже не пользовался биноклем, чтобы смотреть, куда ложатся пули. Так видел. Хотя до мишени было сто шагов, и хороших шагов.
– А снайперов, хочешь верь, хочешь, проверь, в первую мировую презирали. Не амеры, англичане.
– Почему?
– Да кто их поймет. Шестую заповедь блюли, или от гуманности великой, культуры. Война-то шла далеко, на чужой земле, враги родную хату не жгли, семью не убили, отчего не быть гуманными? Да они и сейчас с приветом: расстреляет какая-нибудь мразь полсотни детей, как в Норвегии, а мрази этой трехкомнатную камеру с видеоиграми и бассейном представляют, с ресторанным питанием. Психологи навещают, журналисты за него книгу пишут, как он воевал за чистоту расы. Ну, и мразью ублюдка называть, понятно, не смей, политкорректность.
После чистки пистолетов собирали гильзы: нечего захламлять землю. А пули – почти все – ушли в ловушку за мишенью. Стеночка из горбыля в два ряда, мешки с песком и опять стеночка.
Вышли из ложбинки, оставив столик Войковичу, потом заберет.
– Интересно, слышал кто наши упражнения? Вряд ли, соседей у тебя нет. Разве в роще кто грибы собирает.
– Звук в небо уходит. Но если кто и слышал – не беда, пусть знают.
– А полиция?
– А что полиция? У меня есть разрешение и на хранение, и на применение оружия.
– На применение?
– Потом покажу.
Шли неспешно. Молча. Среди тишины и чистого воздуха, хотя от Влада и попахивало пороховой гарью. Сто выстрелов – это немало. Но Влад одет в армейское, для армейской формы нотка пороховой гари – как духи в стиле “милитари”. Может, и есть такие.
Я в который раз разбирал сон. Вот как Влад – маузер. Нет, у Влада получалось лучше. У Влада все детали становились на место. А у меня нет. С чужими снами это бывает. Положим, пещеры – это пещеры под домом. Вурдалаки – это проекция людоедов. Но откуда гитлеровцы, да ещё такие, с которыми на короткой ноге? И кем это я был во сне?
