Влад пришёл на втором капустном листе. Поел поболе моего. И правильно.
Перекусив, пошли на прогулку.
– Мы того… Наручники с них сняли? – спросил Влад.
– Сняли. Я снял и положил на стол.
– Ага, вспомнил. Ладно. Что дальше будем делать?
– Ну, что-что. Ничего. Набираться сил, готовиться к созидательному труду.
– Оно конечно, – сказал Влад. Но без энтузиазма.
Энтузиазм появился, когда мы вернулись в дом и прошли в охотничью залу, где обнаружили на столе два маузера, а в придачу две кобуры орехового дерева, две портупеи, два кожаных футляра, в каждом по четыре полные обоймы и, в отдельном кармашке – деревянная коробочка для инструментов. И отдельно цинк на тысячу патронов 9х16.
– Глазам не верю! Это… Это Маузер К-96, образца 1916 года!
– Как скажешь, – в истории оружия я профан.
– Сейчас, сейчас, – он взял пистолет двумя руками, почти как реликвию – вот, на рукоятке, смотри.
Я посмотрел.
– Вот, цифра «9», видишь?
– Вижу.
– Значит, 1916 год.
– Однако, логика… Шестнадцатый год – это хорошо?
– Это замечательно. После войны по Версальскому договору немцам запретили делать пистолеты с длиной ствола более десяти сантиметров. И станки прециозные забрали в счет репараций. Так что маузеры комиссарские, те, что у большевиков, трубой пониже. А эти – полноценный ствол, сто сорок миллиметров, шесть нарезов, вершина мастерства, настоящая немецкая работа. В общем – вещь!
Тут он тревожно стал осматривать пистолет.
– Только не говори, что пистолет деактивирован. Ну, испорчен нарочно.
– А я и не говорю. Нормальный пистолет. Рабочий. Зачем его портить. Разбери, посмотри, собери. И выбирай себе любой из пары. Подарок.
Влад открыл коробочку с инструментами, с их помощью разобрал пистолет. Неполная разборка, но не на скорость, а из уважения. Неторопливо.
– Ружейного маслица бы!
Ружейное маслице нашлось в шкафу. В старой жестяной масленке.
Собрал пистолет. Произвел пробный выстрел – просто щелчок. Потом разобрал, смазал и собрал второй пистолет.
Положил перед собой. Взял правый. Приладил к кобуре – получилось вроде маленькой винтовки. Отсоединил. Спрятал в кобуру.
– Если не шутишь насчет подарка, то этот – мой.
– С оружием шутить не приучен, – ответил я.
– Я назову его «Пикассо», – сказал Влад.
– Почему?
– Ну, пишут, что существуют коллекционеры, заказывающие музейным грабителям картины мастеров. Пикассо, Рафаэля или Айвазовского. По вкусу. Показать их они никому не могут, по крайней мере, явно, и хранят картины в тайных комнатах, где тайно и любуются ими. Вот и пистолет. Незаконное владение оружием, статья двести двадцать два, до четырех лет лишения свободы.
– А ты подкован.
– Да посещала прежде шальная мыслишка, ещё до контракта. Ты-то сам – не боишься статьи?
– Нет, – ответил я. С помощью обоймы загнал патроны в магазин, положил пистолет в кобуру, кобуру пристегнул к портупее, пристегнул и футляр с обоймами (предварительно вскрыв цинк и заполнив использованную обойму), портупею надел так, чтобы кобура была под левую руку – я амбидекстер. Проще говоря, для меня что левая рука, что правая – без разницы.
– Пристреляем завтра, а то темнеет.
– Где пристреляем?
– Найдем место, – ответил я, пожелал Владу спокойной ночи, и поднялся в мезонин. Проверить кое-что.
Достал спутниковый телефон. Вышел на крышу. Набрал код Москвы, пятизначный номер, указанный в удостоверении, подписанном Абакумовым. Да, московские телефоны давно семизначные, но это даже лучше.
– Администрация президента, отдел госбезопасности, – ответил женский голос.
– Я по поводу удостоверения два дробь одиннадцать.
– Минутку… Удостоверение рабочее. Подтверждение необходимо?
– Нет. Не нужно подтверждения. Пока не нужно.
Без лишних слов связь разъединилась.
Мдя… Ну да, я слышал о пранкерах, чудаках, выдающих себя по телефону за артистов, спортсменов, президентов и прочих известных людей, но пранкеры – это звонки входящие. А у меня – исходящий. Сидят пранкеры и ждут, когда я им позвоню, как же. По этому номеру.
Однако почему администрация президента? Это-то как раз ясно, госбезопасность требует присмотра. А обладатель удостоверения, стало быть, связан с госбезопасностью? В широком смысле каждый гражданин связан с госбезопасностью. В них, то есть в нас, госбезопасность и заключается. В широком смысле.
Но тут все узко.
Или дядя, а до него кто-то ещё – секретные агенты царя? Но от кого они таятся? От злых и неправедных бояр? Тоже вариант.
Стоя на крыше, я смотрел, как уходит солнце. Сумеречный час – это не просто переход от дня к ночи и наоборот, это особое время. Сумеречные птицы, сумеречные бабочки, сумеречные цветы, сумеречные запахи. И сумеречные мысли.
Я дождался первой звезды, потом второй, десятой…
Вернулся в мезонин. Закрыл окна за исключением трёх, смотрящих в сторону Каменки. Нужно работать. Шар переставил на стол полуденной половины. Открыл. Показалось, будто по шару пробежали светящиеся зеленоватые червячки, да так быстро, что следы их слились. Но через секунду всё исчезло.
Ну… Я видел немало игрушек, которые вытворяли штуки и поудивительнее. Недорогих игрушек. Общедоступных.
Или это опять не шар, а внутри головы?
