Исповедь маркизы полностью

Госпожа дю Шатле не ограничилась этим честолюбивым желанием, она решила превратиться в принцессу и стала ею не милостью Божьей или милостью короля, а по собственной воле. Это чудачество сошло ей с рук, как и прочие сумасбродства; все привыкли смотреть на нее как на актрису, играющую роль принцессы, и забыли, что она знатная особа.

Возлюбленная Вольтера неустанно старается казаться не тем, что она собой представляет, и никто уже не знает, кем она является на самом деле; возможно, даже ее недостатки ненатуральны и проистекают от ее притязаний: нелюбезность — от претензии на титул принцессы, сухость — от желания называться ученой женщиной, а легкомыслие — от стремления быть красивой женщиной.

Сколь бы прославленной ни была г-жа дю Шатле, она не успокоилась бы до тех пор, пока ее не стали бы прославлять; она добилась своего, став общепризнанной подругой Вольтеpa — именно он придает блеск ее жизни, и, находясь рядом с ним, она обретет бессмертие».

Этот портрет был сделан именно тогда, когда я гостила у г-жи дю Мен, и удостоился всеобщего одобрения. Все его переписывали, но ни одна копия так и не попала в руки Вольтера или г-жи дю Шатле при ее жизни. После ее смерти д’Аржанталь, хранивший этот шедевр про запас, показал его безутешному вдовцу; тот внимательно его прочел и непринужденным тоном сказал своему ангелу:

— Госпожа дю Деффан — настоящий художник; клянусь, она права.

И он тут же перевел разговор на другую тему.

Пора вернуться к этой поездке и театральному появлению двух влюбленных. Их надо было накормить ужином и уложить в постели, которые не были приготовлены. Привратнику пришлось встать, и еще несколько человек были вынуждены хлопотать. Эта суета и ропот наделали много шуму.

Слуги были настолько заняты, что г-жа дю Шатле сама постелила себе постель, и, напуская на себя вид услужливой простоты, проявила при этом такое мастерство, что не смогла забраться в кровать и наутро преподнесла нам рассуждения о каких-то размерах, уровне и еще Бог весть о чем; я ничего не поняла из ее слов, как и другие.

Госпоже дю Шатле предоставили временный кров: маршал де Майбуа уехал в Париж, и ей отвели покои, которые он занимал. На следующий день она попросила переселить ее в другое место, а затем в третье и таким образом поменяла четыре помещения.

Самое интересное, что гостья всякий раз уносила с собой столы, чтобы составить их вместе в последнем из отведенных ей покоев; этой особе требовались всевозможные столы: для несессера, бумаг, книг, побрякушек и мазей.

Госпожа дю Шатле бушевала так, что могла разбудить Семерых Спящих, из-за склянки чернил, пролившихся на какой-нибудь из ее алгебраических расчетов; в то же время она жаловалась на шум; у нее были крайне странные причуды.

Однажды утром г-жа де Сталь зашла в мою комнату и с безумным хохотом спросила:

— Моя королева, как вы думаете, чем сейчас занимается госпожа дю Шатле?

— Наверное, какими-нибудь вычислениями или планетами.

— Вовсе нет; она устраивает смотр своих принципов. Бедняжке приходится повторять это каждый год, в противном случае ее принципы разбежались бы в разные стороны, и у нее не осталось бы ни одного.

— Еще бы! Ее голова для них — тюремный замок; это не то место, где они увидели свет, и их приходится неусыпно стеречь.

И г-жа дю Шатле, и Вольтер показывались лишь поздним вечером.

Оба работали целый день и являлись только к ужину; если они не выходили, им приносили еду в комнаты.

— Если бы мадемуазель де Бретёй могла узнать себя в неустанной труженице госпоже дю Шатле, она ни за что бы не поверила в увиденное, — говорила госпожа герцогиня Менская, которой не нравилось это непривычное поведение, уже начинавшее выводить ее из терпения.