У нее была черствая душа и праздный ум, и потому она страдала лишь из-за уязвленного тщеславия и обманутых честолюбивых надежд. Предоставили бы г-ну дю Мен подлинные права на престол и сделали бы принцессу самой главной, чтобы она могла чем-либо или кем-либо распоряжаться, — у нее не осталось бы больше никаких желаний.
В Ане приключилась одна беда, которая нас потрясла: несчастная герцогиня д’Эстре поскользнулась на лестнице, ударилась головой о ступеньки, потеряла сознание, и ей тут же пустили кровь. Вечером бедняжка отужинала почти как обычно и на следующий день уверяла, что у нее ничего не болит.
В течение одной-двух недель состояние герцогини было более или менее удовлетворительным. Внезапно она почувствовала легкое недомогание и попросила принести ей ужин в комнату; г-жа де Фервак осталась с больной, и они много смеялись. Госпожа де Фервак ушла в полночь, а герцогиня легла спать. Едва оказавшись в постели, она уронила голову на грудь и стала хрипеть.
Горничные дико закричали, разбудили весь дом, и его обитатели прибежали на шум во главе с госпожой герцогиней Менской. Умирающей спешно была оказана помощь, повсюду разослали гонцов за врачами, так как домашний доктор признался в своем бессилии; медики прибыли слишком поздно: бедняжка скончалась.
Эта смерть повергла прежде жизнерадостную компанию в ужас, и в течение двух дней, до самого погребения, все не могли оправиться от потрясения, но когда несчастную похоронили, о ней перестали думать. Я никогда не видела, чтобы люди так быстро предавали кого-то забвению.
Госпожа де Сталь долго рассуждала по этому поводу:
— Эх, моя королева, если бы я умерла, было бы то же самое; ну, может быть, обо мне сожалели бы чуть дольше: я приношу больше пользы! Однако никто так не выставлял бы своих чувств напоказ, ведь я не герцогиня!
У меня не было желания изображать скорбь, которой я не испытывала. Я вернулась в Со с г-жой дю Мен и прожила там до конца осени. Под Рождество мы сочинили куплеты; они были очень остроумными, уверяю вас, и я долго их хранила.
Мадемуазель де Леспинас забрала у меня эти стихи, вероятно, нечаянно, и мне так и не удалось их вернуть. Мне очень жаль, ведь я могла бы привести их здесь.
Около восьми часов вечера мы собирались в гостиной замка Со. Музыканты играли мелодии модных в те времена рождественских песен, и на эти мелодии каждый из нас сочинял стихи. Мы перебирали при этом придворные и столичные события минувшего года; поводом к стихам должны были быть рождественские ясли, более никаких требований к ним не предъявлялось.
Господин де Сент-Олер и г-н дю Мен блистали в такой игре, а у меня это плохо получалось: мне никогда не удавалось выразить свою мысль в куплете. Я припоминаю довольно милые стихи господина герцога Менского, с которых начиналась длинная жалобная песня о г-же де Майи, написанная на мотив песни «Соседушка, ты сердишься?»:
С нами также были Давизар и супруга председателя Дрёйе, о которой я, кажется, уже говорила.
Давизар был безумно преданным человеком. Он так любил господина герцога Менского, что готов был умереть за него и все время волновался в ожидании того, когда герцога назначат первым министром. Стоило появиться какому-нибудь гонцу или принести какое-либо письмо, Давизар тотчас же восклицал:
— Он, наконец, получил эту должность, не так ли?
Пока герцог был жив, эта надежда не умирала в сердце его приверженца. Давизар не успокоился даже после кончины г-на дю Мена; он посвятил покойному эпитафию, в которой называл его сыном Юпитера, первым министром Олимпа.
Как и следовало ожидать, Давизара во время заговора посадили в Бастилию (я не думаю, что он был в нем особенно замешан).
Он привез в Со свою подругу, супругу председателя Дрёйе, от которой госпожа герцогиня была без ума, и не без оснований, хотя этой даме было больше семидесяти лет; она была восхитительно умна и писала прелестные эпиграммы и песни.
Однажды вечером мы ужинали на оружейном дворе, где по приказу г-жи дю Мен построили павильон на берегу реки.
Госпожа Дрёйе, очень немощная особа, казалось, еле дышала. Принцесса попросила ее спеть, как только принесли суп.
Председатель Эно, находившийся ближе всех к герцогине, тихо ей сказал:
— Однако, сударыня, нам предстоит сидеть за столом по меньшей мере пять-шесть часов; если вы начнете прямо сейчас, бедняжка ни за что не дотянет до конца.
— Вы правы, председатель, — согласилась г-жа дю Мен, — но разве вы не понимаете, что нельзя терять ни минуты, ведь эта женщина может умереть, когда подадут жаркое?
Мы переглянулись, потрясенные жестокой шуткой, хотя она нас не удивила: мы хорошо знали бессердечие госпожи герцогини Менской.
