Исповедь маркизы полностью

С нами всегда был также аббат де Вобрён, брат герцогини д’Эстре, постоянно находившийся возле г-жи дю Мен. Я написала его портрет, следуя тогдашней моде; он нашелся, и сейчас я дам его переписать — это подлинник.

«Рост аббата де Вобрёна составляет три локтя с правой стороны и два с половиной с левой, из-за чего у него очень неровная походка. Он ходит с гордо поднятой головой и смело показывает свое лицо, которое сразу же повергает вас в изумление, но все же не поражает настолько, как этого следовало бы ожидать, глядя на его причудливые черты. Глаза аббата — полная противоположность его уму; в них больше глубины, нежели внешнего блеска; смех этого человека, как правило, свидетельствует об его удовлетворении плодами своей фантазии. Он не тратит время на изучение или поиск серьезных тем, которые делают нам честь лишь в узком кругу умных и достойных людей. Аббат основательно вникает в любые пустяки. Он раньше всех узнает последние новости; именно от него мы всегда получаем первые поздравления по случаю приятных событий. Никто не умеет столь любезно говорить безвкусные комплименты, никто не знает лучше, чем он, сколь важно ладить с влиятельными людьми и именитыми аристократами. Господин де Вобрён всегда готов услужить своим друзьям и никогда не нарушает ни одного из своих обещаний. Он провожает друзей в последний путь с тем же удовольствием, с каким радуется их успехам. Аббат не проявляет в дружбе утомительной деликатности; он довольствуется внешними приличиями, предпочитая публичные знаки одобрения истинному уважению. Госпожа герцогиня Менская дала точное определение этому человеку, назвав его несравненным пустозвоном».

Эта оценка была тем более справедливой, что она сама почти в такой же степени заслуживала подобного определения.

Примерно таким образом протекала жизнь в этом узком кругу. Я не думаю, что следует еще о ней распространяться, ибо в дальнейшем там ничего больше не происходило. Почти всегда здесь бывали одни и те же лица, устраивались одни и те же равлечения. Я проводила в этом доме большую часть своего времени вплоть до кончины г-жи дю Мен.

И все же я упомяну еще об одном обстоятельстве.

Обычно мне отводили покои в Малом дворце, так как я постоянно разъезжала: то отправлялась в Париж, то навещала разных друзей в их поместьях: г-на и г-жу дю Шатель — в Монморанси, г-жу де Гиш — в Шане, а также во многих других местах.

Как-то раз нам пришлось задержаться в Со надолго; я была простужена и мне предложили поселиться в Большом дворце; я решила, что это очень приятно: не надо выходить из дома в любую погоду, отправляясь на обед, на ужин или в гостиную. Я согласилась.

Мадемуазель Делоне (сверившись со своими записями, я вижу, что в ту пору она еще не была замужем) стала меня всячески убеждать, что не следует этого делать:

— Здесь много говорили о ваших отлучках и выражали досаду по поводу того, что в Большом дворце будут пустовать покои. Кроме того, звучали слова, что легкий насморк и кашель ничего не значат и что некоторые люди нянчатся с любой своей болячкой, не считаясь с чужими удобствами и не дожидаясь чужого согласия. Если вы смените покои, против вас начнутся козни и к вам будут придираться.

Я больше не раздумывала. Мне очень хотелось уехать совсем; моя подруга умоляла этого не делать. Я осталась в Со ради нее, но доставила себе удовольствие, заявив, что заметила всеобщее недовольство, и отказалась от намерения переезжать в другую комнату.

— Ах! Тем лучше, — только и ответила герцогиня, — я очень рада; когда я прохожу по коридору мимо запертой на ключ двери, это меня страшно огорчает и я потом тоскую весь день.