— Сударыня, вы умная женщина, я могу вам во всем признаться, и вы меня поймете. Да, это правда, и это очень забавляло короля… Он был страшно рад, когда я бранилась, и весь день повторял, что ему надоели знатные дамы с их реверансами и что он умер бы с горя, не будь меня рядом. Знаете ли, Людовик Пятнадцатый тоже был очень умен! Я, как и он, часто сожалела о том, что умные люди королевства не могут как следует его понять и узнать, иначе все пошло бы по-другому.
Вероятно, она была права!
Мне давно надоела та жизнь, какую я вела. Поверьте, летние месяцы в Со, вызывавшие у других зависть, казались мне тягостными, а дом на улице Бон, каждый день полный гостей, собиравшихся на обед или на ужин, был на самом деле слишком обременительным для моего кошелька.
Я разрывалась между г-ном де Формоном и председателем Эно. В первой части своих мемуаров я рассказывала, как состоялось мое знакомство с Формоном. С тех пор он начал бывать у меня часто, он стал приезжать ко мне ежедневно, и его визиты отнюдь не вызывали у меня досады. Председатель безумно меня любил, как он сам признался в конце написанного им с меня портрета, который я не стану здесь полностью приводить из скромности:
Вероятно, Формой любил меня меньше, но он любил меня горячее. Поэтому я находилась в довольно затруднительном положении, тем более, что мне приходилось томиться скукой как с одним, так и с другим. Я пыталась заставить себя слушать и терпеть обоих, мысленно повторяя, что они хорошие друзья, а друзьями не разбрасываются: ими надо дорожить.
К сожалению, эти господа не хотели быть только друзьями!
Смерть г-жи де Вентимий и самопожертвование г-жи де Майи подали мне мысль о благочестии. Я начала думать, что Господь Бог стоит большего, чем его создания, и, глядя на исступление некоторых богомолок, предположила, что, возможно, нашла способ борьбы со скукой.
Итак, я отправилась к г-же де Люин и рассказала ей о своих замыслах, напустив на себя как нельзя более сокрушенный и ханжеский вид. Она горячо одобрила мой порыв и направила меня к отцу Ланфану, одному из самых просвещенных служителей Церкви, которому она покровительствовала. Этот священник был очень умный и даже светский человек. Когда я явилась к нему, мне был оказан теплый прием; отец Ланфан дал знать, что он чрезвычайно польщен моим доверием и тотчас же составил план действий, осведомившись, согласна ли я ему следовать.
— Скажу откровенно, господин аббат, — ответила я, — да, я буду следовать вашему плану, если он не доставит мне слишком много хлопот и если у меня хватит упорства это делать.
— Сударыня, надо просить Бога ниспослать вам такое упорство; он вам не откажет.
— О Боже! Отец мой, по-видимому, я лишена красноречия и не умею как следует взяться за дело! Бог никогда не даровал мне того, о чем я его просила.
— У Бога свой взгляд, сударыня.
— В таком случае пусть он обратит его в мою сторону!
Я вернулась от священника с перечнем того, чем мне следовало пожертвовать. Я показала этот длинный список г-же де Буффлер, у которой тоже не было ни малейшего желания чем-то поступаться.
— Что касается румян и председателя, — прибавила я, — слишком будет много чести, если я от них откажусь.
Председатель узнал о моих словах и был от них в отчаянии.
Он рассказывал об этом повсюду и открыто на это жаловался.
Я слышала со всех сторон о его жалобах и отвечала, что мне очень досадно, но я не могу придавать председателю больше значения, чем он того заслуживает.
Итак, я попыталась стать богомолкой.
Увы! Господи, прости меня за это! Такое занятие показалось мне еще более скучным, чем прочие, и я сочла себя непригодной к жизни в молитвах и самосозерцании. Вечерни, особенно мучили меня вечерни! Я от них просто тупела. Я спросила у аббата Ланфана, действительно ли крайне необходимо их посещать и так ли уж приятно, по его мнению, Предвечному слушать, как для вящей славы его по три часа подряд коверкают латынь.
Аббат ответил, что Богу угодно, чтобы его славили, и что для него нет ничего дороже фимиама, идущего от сердца.
У меня нашлось бы что ответить аббату, но я промолчала: я всегда избегала споров о религии. На мой взгляд, в основе любого спора лежит убежденность, а в вопросах, касающихся религии, никогда нельзя быть ни в чем убежденным, так как в этом случае невозможно представить какие-либо определенные или вещественные доказательства.
Можно иметь веру, но вера — это не убеждение; вера не обсуждается, а принимается. Человек верит, потому что он верит; вера есть добродетель; она даже является одной из богословских добродетелей; в католической религии это заслуга, это долг; поэтому, повторим еще раз, она не подлежит обсуждению.
