На следующий день после родов г-же де Вентимий стало лучше, и все решили, что опасность миновала; маркиза же теперь дорожила жизнью вдвойне и пыталась забыть о своих предчувствиях. Она велела одной из своих горничных послать мне письмо с просьбой заехать к ней ненадолго, чтобы порадоваться, как чудесно она себя чувствует и как обманулась в своих ожиданиях. Я исполнила ее просьбу.
Письмо было написано накануне, а я получила его только утром и поспешила к роженице. В ту пору я довольно часто ездила в Версаль и обзавелась там временным жильем.
Войдя в прихожую, я увидела несколько безмолвных лакеев с довольно унылыми лицами. Я справилась о здоровье их госпожи. Мне ответили, что ей очень плохо и, вероятно, мне не удастся с ней встретиться.
— Как! — вскричала я. — Вчера мне написали от ее имени, что она чувствует себя прекрасно!
— Да, сударыня, но сегодня ночью произошел ужасный перелом; пришлось созвать всех врачей, и они заявили, что госпожа не доживет и до конца дня, если только не случится чуда.
Эта новость поразила меня как удар грома. Несчастная женщина была так молода, так умна, так любима и обладала такой властью! Я вспомнила о ее предчувствиях, и это потрясло меня еще сильнее. Однако я не желала отказываться от радости еще раз встретиться со своей подругой и стала настаивать.
Мне сказали, что король находится у ложа маркизы, и поэтому она не может меня принять, но, возможно, он уже вернулся к себе и в таком случае меня к ней проведут.
Слуга пошел узнать, как обстоят дела, и вскоре вернулся. Госпожа де Майи просила меня ненадолго зайти; она осталась наедине с больной. Графиня знала о нашей дружбе и полагала, что следует исполнить желание сестры, раз она меня позвала.
Что за зрелище являла собой эта комната! Любимица фортуны покоилась в роскоши, среди всего, что могло сделать ее жизнь приятной и счастливой. Смерть, превосходившая науку силой, смерть, обладавшая большей властью, чем самый могущественный король на свете, отнимала у Людовика его возлюбленную, в то время как он готов был пожертвовать всем своим богатством, чтобы ее спасти! И этот королевский отпрыск, рожденный в муках, плакал в своей позолоченной колыбели, словно сын бедняка на сырой соломенной подстилке. Мне было тогда не до философских рассуждений: увидев эту картину, я лишилась дара речи и не могла ничего сказать от множества мыслей, теснившихся в моей голове.
Госпожа де Майи пошла мне навстречу, не говоря ни слова; эта добросердечная женщина указала на свою сестру красноречивым жестом. Маркиза покоилась на постели без признаков жизни и без сознания; она была при смерти, и неизвестно, не отлетела ли еще ее душа. Мне показалось, что у ее лица был странный цвет: оно напоминало желто-зеленый мрамор. Я вздрогнула от изумления и огорчения; графиня заметила мое движение и тихо сказала:
— Да, мою сестру убили; вы тоже так считаете, верно?
— Если это правда, сударыня, следует ответить на это сокрушительной местью.
— Отомстить за нее? Кому? Где искать виновных? Нет, сударыня, не надо мстить; надобно молить Бога простить всех нас, грешных, и осенить своей благодатью. Моя бедная сестра даже не успела причаститься.
Столь ревностная набожность меня не удивила: в душах чувствительных людей всегда найдется уголок для Бога. Он ждет там, когда все их покидают, и они редко не приходят на эту встречу. Госпожа де Майи не преминула это сделать.
Я долго смотрела на это лицо, еще недавно столь полное жизни, и ставшее теперь бесчувственной материей. Я была скорее потрясена, нежели взволнована. Мой разум и мысли принимали в этом больше участия, чем мои чувства. Я провела там несколько минут и ушла. Госпожа де Майи держалась очень достойно, насколько позволяла ее скорбь. Уверена, что у нее не промелькнуло ни одной себялюбивой мысли. Смерть сестры должна была вернуть ей короля, но она об этом даже не думала.
Я покинула Версаль и вернулась в Париж. Днем г-жа де Вентимий умерла.
Слухи об ее отравлении распространились повсюду; признаться, я в этом уверена. Она и г-жа де Шатору поплатились жизнью за опасное счастье быть любимыми королем и стремление ввести его в историю на крыльях славы, говоря языком поэтов. Последние любовницы Людовика XV делали во Франции все, что они хотели, потому что им ни с кем уже не приходилось соперничать. В первую очередь это касается г-жи де Помпадур, ибо бедная Дюбарри и не думала вмешиваться в государственные дела. Я видела ее как-то раз у герцога д’Эгийона после смерти Людовика XV; она сделала нам весьма странное и забавное признание.
— Боже мой, сударыня, — сказала мне она, — спросите у любезного герцога, не приходилось ли меня понуждать к тому, чтобы я занималась министрами и парламентами. Я хотела только веселиться, иметь красивые платья, драгоценности и перья. Политика была не по моей части, и я была на верху блаженства, когда король запирал дверь и запрещал нас беспокоить.
— Правда ли, сударыня, что вы называли короля Францией?
