— Она дала мне свой адрес.
— Где же вы ее видели, если не секрет?
— На Сен-Медарском кладбище.
— Когда?
— Позавчера.
— Позавчера?.. Как! Позавчера? Не было ли на ней чепца с крылышками, фартука небесно-голубого цвета и ситцевого платья с белой подкладкой?
— Именно так; мадемуазель, вы с ней знакомы?
— Еще бы! Но здесь не место для разговоров. Приходите снова сегодня вечером, поднимитесь по лестнице до верхнего этажа, перед вами будет дверь с ключом в замке; если меня там не окажется, подождите моего прихода, и вы узнаете больше.
Незнакомец ушел, рассыпаясь в любезностях и дав обещание вернуться в указанный час. Он застал мадемуазель Огюстину на месте. Девушка сразу же начала его расспрашивать, не отвечая ни на один из его вопросов и в то же время изучая его опытным взглядом; удостоверившись в том, что не ошиблась, она посмотрела на юношу пристально, в упор, и промолвила:
— Что ж, сударь, судя по тому, что вы мне рассказали, я дам вам дружеский совет: откажитесь от своих притязаний.
— И почему же?
— Потому что та, которую вы посчитали своей ровней, знатная дама и дело кончится тем, что ее лакеи выпроводят вас вон.
— Вы так полагаете?
Слова «Вы так полагаете?» прозвучали крайне дерзко или крайне самонадеянно, и хитрая субретка приняла это к сведению.
— Но если вы тоже знатный господин, то в таком случае…
— Кто мог внушить тебе столь нелепую мысль, милое дитя?
— Во-первых, этот самый ответ; во-вторых, то, что вы изволите мне тыкать, за что получили бы увесистую оплеуху, будь вы и в самом деле кондитер из Вердена; кроме того, ваши изящные руки и ваше голландское белье, а также корзина конфет, перевязанная розовыми ленточками, с милыми атласными пакетиками: парню-кондитеру такое и в голову не придет; эта корзина показалась мне подозрительной еще до того, как я вас увидела.
— Будь я и в самом деле знатным господином, у меня было бы меньше шансов оказаться за дверью?
— Ну, сударь, это уж вам судить. Вот каков расклад: мы живем в захолустье, нам двадцать пять лет, мы знатная особа и не выносим своего мужа; мы любим смеяться, обожаем романы, кокетливы и не воротим нос от красивых сеньоров, если они любезны.
— Ну-ну! А что ты сама думаешь, Огюстина? Хочешь выйти замуж?
— У меня есть пять-шесть ухажеров.
— Тебе нужно приданое?
— Разве от такого отказываются?
— В таком случае помоги мне, и я обещаю тебе приданое, а также мужа в придачу.
— А вы не согласились бы дать первое без второго?
— Тебе не нужен муж?
— Нет.
— Пример твоей госпожи тебя не вдохновляет?
— О нет!
— Что ж, отставим мужа в сторону и будем говорить только о приданом.
— Ваше имя, сударь?
— Зачем?
— Оно будет мне порукой.
— Ах да, я об этом не подумал. Ей-Богу, ты толковая девушка!
— Словом, кто вы?
— Шевалье де Понкарре, милочка. У меня есть немного денег, я свободный и очень щедрый человек.
— Превосходно. Где вы живете?
— На улице Ришелье.
— Очень хорошо.
— А кто твоя госпожа?
— Черт возьми! Я не могу ничего от вас скрывать, вы и так все легко выясните: это маркиза д’Альбон.
— Она не бывает при дворе?
— Нет. Она здесь лишь проездом, а муж не захотел тратиться.
— Где можно ее увидеть?
— Везде, где показываются красивые женщины.
После этого разговора, в ходе которого шевалье, вероятно, не один раз пришлось пойти на разного рода задатки, был составлен план, и его осуществление началось в тот же вечер с посылки второй корзины конфет, еще более красивой и роскошной, чем первая.
Раздевая свою хозяйку, Огюстина произнесла, пытливо глядя на нее:
— Право, сударыня, со мной приключилась очень странная история.
— Какая?
— Мне принесли корзину великолепных конфет для мадемуазель Огюстины, штопальщицы, от Луи Жиро, торговца анисовыми конфетами, из Вердена.
— О! И вы ее взяли?
— Да, сударыня; почему бы и нет?
— Потому что… Вы знаете этого Луи Жиро?
— Нет, сударыня, вовсе не знаю.
— Но в таком случае…
— В таком случае?
— Зачем вы приняли его подарок? Он предназначен не вам.
— По правде говоря, сударыня, то, что легко брать…
— … надо легко отдавать, мадемуазель.
— И все же я его не верну.
— В самом деле?
— В самом деле.
— Но вы хотя бы дадите мне немного попробовать?
— О! Сколько госпоже будет угодно.
— Я имею на это некоторое право, не стану от вас скрывать.
— Вы, сударыня?
— Да, я. Это ведь я — мадемуазель Огюстина, штопальщица.
И маркиза рассказала горничной о своем приключении, безудержно хохоча и в то же время расхваливая Луи Жиро, который показался ей очень красивым и весьма умным молодым человеком с прекрасными манерами.
Огюстина выслушала свою госпожу, посмеялась вместе с ней, без труда снискала ее расположение и принесла ей конфеты; в тот день они больше ни о чем не говорили.
Интрига завязалась и стала разворачиваться наилучшим образом. Субретка без конца твердила о бедном Луи Жиро, умиравшем от любви; он узнал о том, какое положение занимала г-жа д’Альбон, и, тем не менее, не питая ни малейшей надежды, упорно продолжал ее обожать.
— Сударыня, он так сойдет с ума, — как-то утром заявила горничная.
— Это очень печально.
— Сударыня, он в отчаянии, — заявила она в другой день.
— Чего вы от меня хотите?
