— Господин герцог, вы можете прожить еще несколько месяцев, если будете вести себя крайне осторожно, но на большее вам не стоит рассчитывать.
Молодой человек еще больше побледнел и приложил руку к груди. Врач испугался, что нанес больному жестокий удар, и поспешил его утешить.
— Ничего не бойтесь, доктор, я сильнее, чем вы полагаете, но я думаю о маркизе. Я не хочу умирать здесь, я не желаю ее губить. Мне понадобится ваша помощь, вы мне в этом не откажете.
— Я весь к вашим услугам, господин герцог.
— Мне следует уехать, не так ли?
— Да, сударь.
— Вам надо согласиться сопровождать меня и подготовить все необходимое, чтобы отвезти меня к моим родным. Я должен умереть дома.
— Отдайте распоряжения, сударь, и, повторяю, рассчитывайте на мою безграничную преданность.
Молодой человек распорядился, проявляя при этом полнейшее хладнокровие и ясность сознания; он заявил, что собирается уехать через день и доктор проводит его до замка Пикиньи, где он сможет отдохнуть и откуда пошлет известие о себе своей семье. Таким образом, на маркизу не будет брошена тень, и все устроится наилучшим образом.
Славный хирург занялся приготовлениями; он нанял для себя и герцога добротную дорожную карету, приказав подать ее к воротам своего городка; им предстояло приехать туда ночью в экипаже маркизы, управлять которым должен был виконт. Таким образом, обитатели замка не должны были ничего заподозрить.
Маркиза считалась больной после прозвучавшего той ночью выстрела, и доктор якобы ухаживал за ней; теперь, когда она выздоровела, ему следовало уехать, и это было вполне естественно.
Прощание было ужасным. События такого рода настолько сближают людей! Виконт превосходно играл свою роль. Узнав от доктора и от самого герцога о вынесенном приговоре, он понял, что пришло время пожинать плоды своего преступления, и с удвоенным лицемерием принялся играть роль друга. Бедная женщина поддалась и на эту уловку!
Господин де Пикиньи благополучно вернулся домой; чтобы объяснить причину его ранения, была придумана какая-то история о разбойниках в Севеннах. Врача щедро вознаградили, поручили ему передать множество нежных приветов маркизе и, главное, не выводить ее из заблуждения, чтобы она могла хотя бы несколько месяцев пожить спокойно; несчастная женщина была беременна, и ее нужно было всемерно оберегать.
Хитроумный и двуличный виконт старался изо всех сил. Он был заботлив, добр и любезен; он сумел выведать у доверчивой кузины подробности случившегося, узнал о ее положении, затруднениях, опасениях и вызвался помочь ей и скрыть последствия ее пригрешения; словом, он делал все, на что способен самый бескорыстный любящий друг.
Маркиза договорилась с Жюли и ее мужем, что они дадут ребенку, который будет произведен ею на свет, свое имя, а она возьмет его на свое попечение и воспитает на собственные средства. Таким образом г-жа д’Альбон не была бы лишена радости материнства и в то же время не подвергалась бы никаким опасностям.
Жюли притворилась беременной и съездила в Лион показаться знакомым, а затем вернулась к подруге и оставалась подле нее до самых родов.
Мадемуазель де Леспинас появилась на свет в этом самом доме, а ее отец скончался в Пикиньи в день рождения дочери. Девочку окрестили в Лионе; у меня до сих пор хранится выписка из свидетельства о ее крещении.
От г-жи д’Альбон скрывали постигшее ее несчастье до тех пор, пока она не окрепла настолько, чтобы пережить подобное известие. Когда все сочли, что настало время сообщить ей о случившемся, виконт вместе с Жюли и доктором возложил на себя эту скорбную обязанность. Притворщик бросился к ногам маркизы, разыграл душещипательную сцену раскаяния и поклялся, что готов посвятить всю жизнь искуплению своей роковой ошибки.
Около месяца несчастная мать была между жизнью и смертью; она жутко кричала, и лишь присутствие дочери могло ее успокоить. Славная Жюли полюбила малышку, как если бы она в самом деле была ее собственным ребенком; раннее детство мадемуазель де Леспинас проходило довольно спокойно под заботой двух матерей.
Виконт выждал, когда первая пора горя миновала, а затем изменил тактику. Страсть, которую он до того скрывал, проявилась в нем снова; возможно, это чувство стало более неистовым, но также более смиренным, более действенным и более самоотверженным. Госпожа д’Альбон оставалась равнодушной к нему, как и прежде. Она с трудом выносила этого человека, он внушал ей ужас, их разделяла кровь ее любовника; маркиза была способна лишь терпеть присутствие виконта в течение нескольких минут, стараясь не выплеснуть ему в лицо желчь, переполнявшую ее сердце.
Однако, когда он отважился снова заговорить с ней о своей гнусной любви и со слезами на глазах стал умолять его выслушать, женщина не смогла сдержаться, сказала ему все, что она думала о нем, прогнала его от себя и поклялась, что предпочла бы тысячу раз умереть, нежели слушать его ненавистные речи.
