— Это было не в ваших силах, милая сестра; маркиз выгнал бы меня отсюда, он разлучил бы нас, он, возможно, увез бы вас очень далеко, и вы никогда бы больше не увидели свое дитя; его легко могли у нас отобрать, а мы бы не посмели пожаловаться. Представьте себе только судебную тяжбу в нынешних условиях! Нет, все к лучшему; еще хорошо, что вы отделались всего лишь такими жертвами. Наверное, нас выдал виконт, и он рассчитывал на другую месть. Будем настороже, он на этом не остановится.
— Господин д’Альбон поступил благородно, я это знаю и понимаю; однако теперь моя бедная крошка стала нищей. Я не допущу, чтобы ради нее ты ущемляла права двух своих сыновей; что же с ней будет?
Таким образом, с самого рождения девочка была отмечена печатью несчастья, и злой рок преследовал ее всю жизнь — я вынуждена это признать.
Несколько лет спустя г-жа д’Альбон вернулась в Лион, чтобы воспитывать там свою подопечную, которую она боготворила. Вначале маркиза жила затворницей, а затем начала понемногу появляться среди людей; в конце концов, она стала бывать в свете и, по существу, заняла прежнее место в обществе.
Мадемуазель де Леспинас выросла возле матери. Здоровье маркизы, подорванное горем, так и не восстановилось. Будучи еще молодой, она чувствовала, что скоро умрет, и терзалась по поводу будущего дочери. Господин д’Альбон так все устроил, что мать могла оставить дочери лишь триста франков ренты. Бедняжке даже запретили завещать ей бриллианты, как она намеревалась. Мадемуазель д’Альбон уже несколько лет была замужем за моим братом, когда ее досточтимая матушка оказалась при смерти. Она написала дочери письмо с просьбой приехать (они виделись крайне редко). Моя невестка была весьма суровой и надменной особой с крайне черствым сердцем; она не знала ни жалости, ни снисхождения к чужим прегрешениям, и маркиза об этом знала.
Тем не менее г-жа д’Альбон пожелала встретиться с дочерью и поговорить с ней; она решила препоручить гордячке свое любимое дитя и вверить ей судьбу девушки, полагаясь на ее великодушие, так как у умирающей не было другой возможности.
Госпожа де Виши откликнулась на ее зов и, приехав к ней, застала у ее одра одну лишь мадемуазель де Леспинас.
Госпожа д’Альбон раскрыла дочери свои объятия, и та бросилась в них без особого волнения — графиня отнюдь не была чувствительной женщиной.
— Дочь моя! Дочь моя! — воскликнула мать. — Вы пришли, благодарю. Да благословит вас Бог за этот добрый поступок!
— Это мой долг, сударыня.
Этот бесстрастный ответ отозвался в сердце несчастной женщины болью и лишил ее надежды, если только какая-нибудь мать способна утратить ее подобным образом.
— Я хотела с вами поговорить; я хотела лично передать вам в руки девочку, которую вырастила и которая мне бесконечно дорога. Вы пообещаете мне ее принять, не так ли?
— Я должна вам повиноваться, сударыня.
Все тот же долг и никакой любви.
— Это золотое сердце, это высокий ум, дочь моя; вы будете ею довольны, вы ее полюбите.
— Когда я ее узнаю, сударыня, несомненно, чтобы вам угодить.
Умирающая поняла, что ее бедную дочь ждет печальная участь, если только она не сумеет тронуть сердце этой особы. Госпожа д’Альбон привлекла графиню к себе и поцеловала ее.
— Дитя мое, — сказала маркиза, — выслушайте меня. Я хочу кое в чем вам признаться и попросить у вас прощения, умоляя не винить свою мать за грех, который она искупила столь ужасным образом.
— Матушка, не мне вас когда-либо винить: у меня нет на это ни права, ни желания, и я выслушаю вас с должным почтением.
Госпожа д’Альбон вздохнула. Она никак не могла устранить натянутость в их отношениях.
— Эта девочка, моя Жюли, Жюли де Леспинас — моя дочь и ваша сестра…
— Сударыня…
— Мне не пристало оправдываться, обвиняя вашего отца; его доброе отношение ко мне и к Жюли с самого ее рождения лишило бы меня желания это делать, даже если бы я имела на это право. За двадцать с лишним лет я пережила все, что может пережить женщина, выплакала все свои слезы, а также воспитала дочь в уважении к нашей семье и внушила ей благороднейшие нравственные принципы; еще раз повторяю: вы будете ею довольны. Вы обещаете взять Жюли к себе?
— Я обещаю, матушка; однако не хочу вас обманывать: мадемуазель не будет в моем доме на равной ноге с другими, она не будет там на положении сестры или подруги.
— Только подумайте, сударыня, — продолжала маркиза, уязвленная этой черствостью, — подумайте, что если бы Жюли захотела, она могла бы стать кем угодно; стоит ей сказать лишь слово, да и мне тоже.
— Я храню документ, подписанный моим отцом и вами, сударыня.
