— У Жюли есть опровержение, которое я подписала, лежа на своем смертном одре, сударыня, а также письма виконта де Сент-Люса, предлагающего помочь вернуть ей имя; у нее есть акт за моей с Леспинасами подписью, свидетельствующий об обмане, совершенном в свое время с целью скрыть ее происхождение. Все это составлено в соответствии с правилами и хранится у одного нотариуса, очень честного человека, весьма далеко отсюда; только мы с Жюли знаем, где именно. Я унесу этот секрет с собой в могилу, а она вольна распорядиться им по своему усмотрению, когда ей будет угодно.
Госпожа де Виши этого не ожидала; она сменила тон:
— Боже мой! Матушка, вы меня не понимаете.
— Я хотела бы не понимать вас, дочь моя; важно, чтобы вы меня сейчас поняли и уяснили суть моей просьбы. Моя дочь, ваша сестра, скоро останется одна на свете; я завещаю, я вверяю ее вам; сделайте Жюли счастливой, замените ей меня, устройте ее судьбу, если сможете, и я стану благословлять вас с того света, где буду ждать вас обеих.
— Матушка!
— Да, склоните голову перед моими словами и запомните их. Моя милая крошка получила от меня лишь триста франков пожизненной ренты; я не смогла дать Жюли больше в надежде, признаться, что вы исправите мою явную неправоту по отношению к ней. А теперь, я говорю это здесь, в вашем присутствии: если вы забудете о своем обещании и моих пожеланиях, я заклинаю Жюли не забывать того, что ей предстоит сейчас услышать и что вы услышите вместе с ней.
Мадемуазель де Леспинас встала рядом с ложем матери на колени и сказала:
— Приказывайте, матушка, я повинуюсь.
— Если ваша сестра не будет обращаться с вами так, как ей подобает с вами обращаться, если вы не будете чувствовать себя у нее как в своем доме, как в моем доме, то отстаивайте свои права, дитя мое! Не считайтесь ни с чем, тем более не обращайте внимания на память обо мне;
пусть вас не останавливает забота о моей репутации; я готова тысячу раз пожертвовать ею ради вашего счастья, ибо у меня нет на свете ничего дороже вас.
— Графиня — ваша дочь, как и я, матушка, — неосмотрительно ответила мадемуазель де Леспинас.
— Да, она моя дочь, я люблю ее и буду любить так же сильно, как вас, если только она захочет любить меня, если только она захочет, чтобы я умерла спокойно и благословила ее, умирая. Пусть графиня скажет хотя бы слово, пусть она обнимет вас, милое дитя; пусть она скажет мне: «Матушка, эта девушка — моя сестра, она — ваша дочь, я прижимаю вас обеих к своему сердцу, и я счастлива». Хотите ли вы этого, дорогая графиня?
Госпожа де Виши вдруг проявила благородный порыв. Что подвигло ее на это? Я не знаю, но она его проявила. Быть может, нотариус, завещание и опровержение со всеми вытекающими последствиями, представшие перед мысленным взором этой гордячки подобно призракам, вынудили ее броситься в объятия матери и сестры? Несомненно одно: эта особа не скупилась на обещания, а г-жа д’Альбон умерла удовлетворенной и умиротворенной согласием, воцарившимся между обеими ее дочерьми; она поверила, что сироте, которую она оставляла на земле, обеспечено счастливое будущее.
Сразу же после смерти матери г-жа де Виши поспешила увезти мадемуазель де Леспинас в Шамрон. Она помогла ей установить прекрасные отношения с моим братом, и в течение недели все шло как нельзя лучше. Гостья отчасти вызвала любопытство соседей, и начались сплетни. Господину и г-же де Виши не преминули передать эти сплетни, после чего их охватил страх.
В Лионе уже давно шли об этом разговоры; супруги опасались дурных советчиков и ужасных последствий судебной тяжбы, исход которой ни в коем случае нельзя было оставлять на произвол судьбы.
И тогда они решили, что мадемуазель де Леспинас будет жить с ними и никогда не выйдет замуж, что она останется на их иждивении, а им придется прибегать то к ласке, то к строгости, чтобы заставить ее уничтожить проклятые бумаги.
И вот в одно прекрасное утро граф и графиня пришли к девушке, рассказали ей о том, что происходит вокруг нее, и спросили ее, что она собирается предпринять, чтобы прекратить поток домыслов, оскорбляющих память г-жи д’Альбон.
— Я уйду, сударыня, уйду в монастырь, и тогда обо мне перестанут говорить.
— Это не выход, мадемуазель; напротив, вам не следует нас покидать, вам не следует позволять злопыхателям порочить доброе имя, которое вы обязаны ценить и чтить. Нужен лишь предлог для вашего пребывания в моем доме, и я его вам предоставлю, если вы изволите на это согласиться.
— Что за предлог, сударыня?
— У нас трое детей; вскоре они достигнут возраста, когда их придется учить; согласны вы стать их гувернанткой?
Мадемуазель де Леспинас покраснела; она не смела отказаться, но и не желала соглашаться. Это предложение возмущало сироту, тем более после всех обещаний, данных матери, после того как ее осыпали здесь ласками. Ее, сестру графини, хотели низвести до положения слуги! А ведь и репутация, и состояние матери были в ее руках!
— Не волнуйтесь, мадемуазель, о вашей судьбе позаботятся, вы будете получать достойное жалованье.
— Ах, сударыня! — перебила ее возмущенная девушка.
