Господин де Сент-Люс пришел в ярость и дал себе волю; он раскрыл перед маркизой ненависть к сопернику, которую до тех пор скрывал, и, не признаваясь в своем преступлении, с радостью вспоминал о непроизвольном выстреле, отомстившем за него. Он стал грозить кузине ужаснейшими бедами и дал ей сутки на размышление, чтобы она отказалась от своего решения.
Прежде чем эти сутки истекли, маркиза написала виконту следующие слова:
Господин де Сент-Люс не ответил. Он немедленно покинул усадьбу.
В течение двух месяцев маленькое семейство жило тихо и ничего не слышало об убийце. Бедные женщины начали приходить в себя, надеясь, что Господь, на которого они уповали, смягчил сердце их врага, и благодарили Всевышнего изо всех сил, как вдруг, когда они меньше всего этого ожидали, неожиданное происшествие возвестило им о новых происках виконта.
Покои маркизы, выходившие в парк, находились далеко от парадного двора, служебных строений и домашней суеты. Внезапно громко хлопнула дверь, и в комнату вошел маркиз д’Альбон; у него было озабоченное лицо и сердитый вид; он поздоровался с женой и, обернувшись к Жюли, сказал:
— Госпожа Леспинас, унесите вашего ребенка, мне надо поговорить с маркизой; я уезжаю через два часа.
Оставшись одна, дрожащая маркиза не смела поднять глаза. Первые же слова мужа напугали ее еще сильнее.
— Мне все известно, сударыня, — заявил он.
— Боже мой!
Маркиза расплакалась и встала перед мужем на колени.
— Встаньте и выслушайте меня. Я пришел сюда не с теми намерениями, какие вы во мне предполагаете. Вы всегда меня ненавидели, вы всегда меня недооценивали. Нас попытались поссорить и при сложившихся обстоятельствах решили сделать из меня орудие мести; к счастью, я об этом догадался и не стану потакать чужой злобе, успокойтесь.
— Сударь, вы так добры!
— Я не добр, а справедлив. Я знаю цену и себе, и вам; мне известно, что, не любя меня, вы все же долго не поддавались окружавшим вас соблазнам. Вы не устояли, как мне сказали, и я приехал посмотреть на плод вашего греха.
— Сударь!
— Не бойтесь за своего ребенка, сударыня: ему не причинят зла; я закрою глаза на его присутствие, но при условиях, которые вы поклянетесь выполнить.
— Приказывайте, сударь, я повинуюсь.
— Ваша дочь может жить, ваша дочь может оставаться с вами, но я не желаю, чтобы она посягала на права моей дочери и ее брата; я хочу, чтобы мое имя носили только мои дети, а также, чтобы им принадлежала моя и ваша собственность.
— Как, сударь, и моя тоже?
— Да, сударыня. Собственность маркизы д’Альбон должна принадлежать виконту и мадемуазель д’Альбон; в противном случае это может повлечь за собой оскорбительные домыслы; мы не застрахованы от них, но, по крайней мере, если действовать таким образом, нам удастся их избежать, насколько это возможно.
— Это жестоко.
— Ничего подобного. Госпожа маркиза д’Альбон может иметь воспитанницу и делать ей добро; она может дать девочке все, что пожелает, и никто не усмотрит в этом повода для возражений. Вы меня понимаете?
— Да, сударь.
— Это еще не все. Сейчас вы подпишете вместе со мной вот этот акт, подтверждающий, что у нас нет других детей, кроме нашего сына и мадемуазель д’Альбон, и что всякий, кто вздумает отстаивать свои права в этом качестве, заведомо объявляется нами незаконным самозванцем. Надо подумать о будущем.
— Я подпишу.
— Хорошо, сударыня. А теперь успокойтесь, живите там, где пожелаете, и делайте все, что вам будет угодно; вы обо мне больше не услышите, и я никогда вас не увижу. Я отдаю в ваше полное распоряжение то, что вам принадлежит, то есть ваши доходы. Что же касается основного капитала, то я оставляю право пользования им за собой, и прошу вас его не трогать. Живите счастливо, если сможете, и признайтесь себе самой, если не мне, что я не такой уж злодей, каким пыталась выставить меня ваша ненависть. Прощайте.
Господин д’Альбон отбыл, как и явился, не дожидаясь ответа, и, главное, не дожидаясь слов благодарности. Маркиза осталась растерянной и подавленной; она была даже не в состоянии отвечать на вопросы г-жи Леспинас, поспешившей к своей подруге, как только ее муж уехал.
— Ах! — воскликнула она наконец. — Я лишила свою дочь всего, чтобы спасти ей жизнь, чтобы сохранить ее подле себя; мне следовало ее защитить, мне следовало отказаться, муж не отнял бы у меня ребенка. Я проявила трусость!
