— Мадемуазель, я обещала матушке обеспечить ваше будущее; на мой взгляд, это наилучший способ. Вы будете воспитывать наших детей и поэтому, вполне естественно, будете жить с нами.
После долгих колебаний и возражений мадемуазель де Леспинас решилась. Что ей оставалось делать? Как она могла противиться, разве что объявить родственникам войну, обесчестить собственную мать и вести борьбу за свои права?
Жюли приступила к воспитанию племянников, и то была непростая задача: дети были крайне избалованными и крайне своевольными, а их злобный нрав мог бы вывести из себя даже праведников. Родители мешали благим намерениям девушки, постепенно сводя на нет то, что она делала.
Тем не менее они по-прежнему относились к самой Жюли дружелюбно, старались всячески о ней заботиться, делали ей мелкие подарки и показывали своим друзьям, что очень ее ценят. Сирота позволяла им все это делать и, насколько могла, платила родственникам любовью.
И вот настала годовщина со дня смерти г-жи д’Альбон; в домовой церкви отслужили панихиду, на которой присутствовали все домочадцы, одетые в траур; мадемуазель де Леспинас, погруженная в печаль, ничего вокруг не видела; она плакала в течение всей службы, что дало повод к новым слухам и, разумеется, усугубило гнев и тревогу моего брата.
Когда служба завершилась, г-жа де Виши увела Жюли в свою комнату; они сидели там обнявшись и плакали — мадемуазель де Леспинас искренне, а другая проливала крокодиловы слезы.
— Милая Жюли… — начала разговор графиня.
— Сударыня…
— Год назад в этот самый час мы положили нашу добрую матушку в могилу; я обещала ей сделать вас счастливой и, как мне кажется, выполнила свое обещание, не так ли?
Леспинас не посмела возражать и кивнула в знак согласия.
— Мадемуазель, сестра моя, я сдержала свое слово, не пора ли вам сдержать свое?
— Какое, сударыня?
— То, которое вы дали моей высокочтимой матушке, то, благодаря которому она после ухода исповедника умерла спокойно.
— Я не понимаю, что вы хотите сказать, сударыня.
— Как! Неужели вы не помните, что матушка решила поговорить со мной с глазу на глаз, провела со мной больше получаса, а когда мы прощались, она сказала вам в моем присутствии: «Через год, в тот же день, сестра расскажет вам о нашей беседе, дочь моя».
— Это правда, но я знаю тему беседы; матушка сразу же мне ее сообщила, и я не знаю, о каком обещании с моей стороны идет речь.
— Вы поклялись матушке, что, если я сделаю вас счастливой, вы уничтожите эти гнусные бумаги, свидетельствующие о ее бесчестье и о позоре моего отца, и именно это обещание я призываю вас сдержать.
— Меня?
— Да; неужели вы это забыли?
— Я не смогла бы такое вспомнить, сударыня, потому что это неправда.
— Вы отрицаете? Отрицаете слова моей матушки, вашей благодетельницы?
— Я признаю слова вашей и моей матушки достоверными, но вот в связи с чем они были произнесены. Госпожа д’Альбон вверила вам с глазу на глаз мою судьбу, ибо ее материнское любящее сердце страшилось будущего, сопоставляя его с прошлым. Она также говорила, что если вы сдержите свое слово, то, когда по истечении года мы обе снова придем к ее могиле, она встанет между нами и благословит нас; вот и все, сударыня.
— Стало быть, мадемуазель, вы намерены потревожить дорогой нам прах, заявить о своих мнимых правах и посеять смуту в семье, которую обязаны почитать?
— Кто вам внушил такую мысль, сударыня?
— Очевидно, ваш ответ. Если вы не желаете ничего делать с этими бумагами, зачем их держать? Для чего они нужны? Если не для вашего блага, то, значит, во вред нашей семье, чтобы ее погубить.
— Как вы можете предполагать, что я на такое способна?
— Я предполагаю что угодно, глядя на ваше упрямство. Мы уже много раз намекали, чтобы вы принесли в жертву это оружие, которое вы придерживаете против нас, делая вид, что не понимаете наших слов. Сегодня я говорю с вами откровенно, а вы отказываетесь.
— Я и в самом деле не могу вас понять, сударыня. Я не знаю, что сказала вам матушка, когда вы были наедине, но я знаю, что в вашем присутствии она наказала мне беречь эти бумаги, никогда с ними не расставаться и пустить их в ход против вас, если вы когда-нибудь будете это заслуживать.
— Ах, мадемуазель, вы собираетесь опозорить собственную мать!
— Не мне когда-либо заводить об этом разговор, сударыня, и не мне причинять вам малейшее горе. Не будем никогда больше к этому возвращаться; любите меня, как я готова любить вас, живя так, как нам завещала наша милая матушка. Вы согласны?
— Разумеется. Но этот дамоклов меч, нависший над моей головой и головами моих детей!
— Я не позволю ему опуститься; забудьте о нем, я об этом уже забыла!
Однако подобная атака нередко возобновлялась, причем во всех возможных формах. Мой брат, его жена и их маленькая дочь, очень смышленая для своего возраста и настроенная соответствующим образом, поочередно то и дело пытались добиться своего. Увидев, что все это не помогает, они изменили тактику. С мадемуазель де Леспинас стали обращаться необычайно жестоко.
