Однажды супруга посла вернулась домой и принялась расспрашивать у нескольких гостей, пожаловавших к ней на обед, кто та молодая особа, которую она только что видела в карете, с неким господином, сидевшим на переднем месте. Рассказчица так точно ее описала, что вес узнали в незнакомке герцогиню Моденскую, в ту пору находившуюся в Париже после того, как она покинула своего мужа и свое герцогство.
Испанке также сказали, что кавалер сопровождал эту знатную даму, чтобы она не роняла своего достоинства.
На следующий день супруга посла явилась к г-же де Бранкас и заявила ей в присутствии двух-трех дам, выражение лиц которых вы можете себе представить:
— Сударыня, вы моя подруга; ответьте, пожалуйста, сколько мужчин мне следует поместить себе на переднее место, чтобы не уронить своего достоинства.
Вольтер же рассказывал нам об оплошностях своего камердинера, переписывавшего его стихи.
Вот как этот дурень запомнил портрет Агнес, и вот что он с удовольствием повторял:
Зубов навыкате сияет ровный ряд,
А белые глаза, как угольки, блестят,
Сияя изо рта румяного, такого,
Который тянется от уха до другого.1
Кроме того, слуга вносил поправки в стихи, казавшиеся ему неудачными, да еще какие поправки! Вольтер написал:
Поверьте мне, мой сын, увидев, как я сед:
Печальный опыт мой — плод долгих, трудных…
Автор забыл дописать слово «лет». Глупец поправил его:
Поверьте мне, мой сын, увидев, как я сед:
Печальный опыт мой — плод долгих, трудных бед.
Такое продолжалось постоянно, но Вольтер отличался удивительным терпением и нисколько не сердился.
Господина дю Шатле, г-жу де Шанбонен и ее сына называли в Сире кучерами из-за того, что они обедали в полдень, когда остальные только заканчивали пить кофе. После дневной трапезы муж спал как сурок; к счастью, это никого не волновало. Он постоянно ужинал с нами, не говоря ни слова, разве что затем, чтобы помирить Эмилию с Вольтером, а затем снова шел спать. Этот человек, думавший только о еде, являл собой разительный контрасте возвышенными умами, которые никогда ничего не ели и питались лишь своим чистейшим духом.
Поистине, надо думать, что г-н дю Шатле был полным ничтожеством, коль скоро он мирился с навязанным ему положением в доме.
Мы, естественно, внимали чтению «Орлеанской девственницы», прослушав, по меньшей мере, пять-шесть песен, вместе с аббатом де Бретёем, который безропотно этому покорялся. Я не собираюсь тратить время на литературную оценку сочинения, которое все знают не хуже меня. Вольтер читал поэму всем подряд; ее списки передавались из рук в руки, и автор приходил в ярость из-за того, что о ней говорили. Это было в его духе: обвинять других в собственных ошибках.
Госпожа дю Шатле не всегда была разборчивой в средствах, когда хотела удовлетворить свое любопытство. Так, в Сире не платили за доставку писем, это правда, но нельзя было быть полностью уверенным в том, что их не распечатывали. Бедная г-жа де Граффиньи убедилась в этом на собственном опыте: кто-то вскрыл ее переписку с одним из ее друзей, г-ном Дево, секретарем короля Станислава, находившимся в Люневиле, и обнаружил там шутливые замечания в адрес хозяйки дома, по поводу того, как она важничала; кроме того, там были обнаружены насмешки над слабостями великого человека, после чего г-же де Граффиньи учинили страшный скандал и принялись допрашивать ее отвратительным образом; несчастной пришлось отвечать на крайне несправедливые обвинения; ее назвали шпионкой и наговорили ей множество тому подобных гадостей.
Ее обвиняли в том, что она якобы распространяла списки «Орлеанской девственницы»; это было ложью, и лучшее опровержение заключается в том, что у нее не осталось копии. Эту клевету выдумали, прочитав и превратно истолковав одну из фраз г-на Дево относительно поэмы Вольтера. Госпожа дю Шатле без всякого стеснения устроила г-же де Граффиньи базарную сцену, и дело едва не дошло до рукоприкладства; Эмилия размахивала письмом перед лицом дамы, нисколько не скрывая, что вскрыла его, а ведь это отнюдь не благовидный поступок! Она распалилась не на шутку, и Вольтер бушевал не меньше ее; словом, они делали друг друга несчастными, но Эмилия была куда злее своего любовника. Поэт выходил из себя лишь после того, как ему очень долго досаждали: в таких случаях он никого не щадил.
Это напомнило мне одну сцену, свидетельницей которой я была у г-жи де Люксембург и которую я никогда не забывала.
Госпожа дю Шатле заслуженно славилась своей исключительной бездарностью в поэзии; серьезные люди, как правило, из-за такого не переживают. Но эта особа хотела все знать и объять необъятное. Она написала или, возможно, заказала следующие стихи для дочери маршальши, а затем прочла их ей за ужином:
Воспеть легко вас, милая Мадлон,
Ведь каждый смертный вами вдохновлен.
Апостолов святых не оскорбляя,
Скажу: в те дни, когда встречаю вас,
Вы праздником дарите всякий раз,
И мне не снится ни одна другая.1
