Больше всех из мужчин я любила в первую очередь Ларнажа; он был для меня лишь тем, о чем уже было сказано, и в конце концов я перестала с ним встречаться, хотя он продолжать питать ко мне прежнее чувство и время от времени мне писал. Ларнаж был в высшей степени нелюдимым человеком, даже отчасти не в своем уме, уверяю вас; он слишком серьезно воспринял свое положение внебрачного сына узаконенного принца и беспрестанно спрашивал, почему его не узаконят так же, как отца. Ларнаж так всем надоел своими разговорами, что его прогнали из Со; он докучал г-же де Мен, а для нее это было преступление, равносильное посягательству на жизнь короля. Герцог Менский, пока он был жив, выплачивал бедняге пенсию, и тот умер вскоре после кончины принца. Я получила от него вместе с письмом, заключавшим в себе последнюю волю моего друга, очень красивый перстень, принадлежавший его августейшему отцу, который унаследовал эту вещь от Людовика XIV или г-жи де Ментенон. Кольцо до сих пор у меня, и я постоянно его ношу; я передам его по завещанию г-ну Уолполу.
Я упомянула о Ларнаже, но не он был в первую очередь властителем моих дум, а Формой. Вы помните, как мы с ним познакомились в лесу Виль-д’Авре. Затем я очень долго его не видела, и вот, в одно прекрасное утро, Вольтер привез его ко мне. Формой мне понравился, я часто об этом говорила; он тоже думал обо мне; я была свободной и праздной, я скучала…
С первого же дня Формой принялся за мной ухаживать, и я его отнюдь не отталкивала; повторяю, он мне нравился, а это немало значило.
Не знаю, все ли похожи на меня, но я часто испытываю странные чувства.
Некоторые люди мне нравятся, но я совсем их не люблю; рассудок говорит мне, что не следует их любить, что они того не заслуживают, что они не стоят любви, и все же я ищу с ними встречи; когда эти люди рядом, я довольна; они зачаровывают меня, словно змеи; я даже испытываю по отношению к ним нечто вроде нежности; их ум или умение вести разговор заставляют меня забыть об их характере, и, когда они уходят, я досадую на себя за эту слабость и кляну воспоминание о нашей встрече, не дающее мне покоя до тех пор, пока я не увижу их опять и вновь не попадусь в их сети.
Напротив, есть другие люди, о замечательных качествах которых мне известно, люди безупречные и каждый день доказывающие мне свою преданность; люди, любимые мною, — по крайней мере мне так кажется: я люблю их если не сердцем, то разумом, рассудком. Однако в их голосах, движениях, лицах (я видела это, когда еще не ослепла) и, главное, в их характерах все же присутствует нечто неприятное, что меня отталкивает. Словом, я очень люблю этих людей, когда они далеко от меня; мое чувство к ним — полная противоположность тому, что я испытываю к другим.
Порой я говорю г-же де Шуазёль:
— Вы знаете, что я вам нравлюсь, но не чувствуете этого.
Точно так же я отношусь к этим людям.
Формой куда больше принадлежал к числу первых, нежели вторых. Он обладал скорее обманчивым очарованием, нежели подлинным достоинством. Любовь прекрасно может обходиться без уважения, что бы там ни говорили, и мы очень часто страстно любим то, что презираем. По-читайте-ка «Манон Леско», эту бессмертную книгу, которой не воздали должное в полной мере и о которой так редко говорят.
Итак, я полюбила Формона, который меня тоже очень любил и до, и после своей свадьбы; он уезжал в Руан к жене, проводил с ней некоторое время, а затем возвращался ко мне. Это продолжалось все время, пока мы любили друг друга, или, как говорила кузина Вьяра, пока мы любились. В один прекрасный день мы почувствовали, что наши отношения становятся натянутыми; мы бы поссорились, если бы продолжали доказывать, что обожаем друг друга; будучи умным человеком, Формой предупредил меня об опасности. Мне хотелось сделать то же самое; мы понимали друг друга без слов, и, получив его письмо, я подумала, что отправила бы ему точно такое же послание. После этого он стал моим самым близким дорогим другом и занял в моем доме место председателя Эно, с той лишь разницей, что этого я никогда не любила по-настоящему. Когда-то он просто вызывал у меня интерес, а потом разонравился и наскучил, но я по привычке не прогоняла его, пока он заходил ко мне посидеть у камина.
Пон-де-Вель, давно ухаживавший за мной, воспользовался отставкой Формона и подготовил почву для нашей долгой дружбы, которая недавно угасла вместе с его кончиной. Теперь я совсем одна; кроме г-на Уолпола, с которым я почти совсем не встречаюсь (нас разделяет море), у меня уже никого не осталось.
Формой умер первым, и я оплакивала его всем сердцем;
затем ушел председатель;
затем, наконец, Пон-де-Вель.
Я знаю, что по поводу кончины последнего ходят дурацкие слухи, и хочу рассказать, как все было на самом деле.
Пон-де-Вель был болен, и я трижды в день посылала кого-нибудь справиться о здоровье своего друга, а также сама навещала его столь же часто и почти не отходила от него.
